Причуды богов
Шрифт:
Тоска и отчаяние на миг завладели Юлией, она понурилась, едва сдерживая слезы, но тут поднялась суматоха: бежали холопы с бутылками, чтобы наливать в проклятущий кубок. Однако ни тени страха не промелькнуло на смуглом лице вновь прибывшего. Он вызывающе взглянул на Жалекачского и из складок своего необъятного одеяния выхватил какую-то бумагу:
– Проше пана великодушно извинить меня, но я здесь при деле. Вот мой salvum conductum [49] .
В его речи явственно звучал акцент, показавшийся Юлии знакомым, и она тотчас вспомнила, что с таким же акцентом говорил Флориан Валевский. Неужели сей странный гость тоже француз?
49
Охранная
– Еще что?! – недовольно выкрикнул Жалекачский. – Нет такого закона, чтоб в моем замке кто-то наводил свои порядки! Я признаю только один salvum conductum – мною самим выданный!
– Согласитесь же, сударь, что затруднительно мне было получить от вас сию бумагу, не видевши вас ни разу прежде, – мягко возразил гость. – Однако же смею предположить, что подпись на сем листке окажется и для вас значительна и заставит отнестись к подателю сего с уважением.
– Ну и чья там подпись? – проворчал Жалекачский. – Ежели судить по вашему, сударь, платью, то уж никак не меньше, чем турецкого султана!
Раздалось по углам угодливое хихиканье, которое, впрочем, тотчас же и смолкло, ибо в смуглом лице незнакомца было нечто, не располагавшее к насмешкам над ним.
Пан Жалекачский все еще стоял набычась и не брал бумагу, и вдруг Юлия догадалась: дракон-то неграмотен! Домашний капеллан научил его нескольким словам по-латыни, которые ему пригодились как тосты, – вот и все образование высокородного шляхтича! Ей ужасно захотелось взять письмо из рук «эфиопа» и прочесть вслух для посрамления Жалекачского, но уж это-то, конечно, было бы сверх всякой меры! Тем паче что хозяин наконец-то принял бумагу, повертел ее так и этак и сунул какому-то шляхтенку, который с видимым усилием отличил начало письма от конца, что-то почитал про себя, старательно шевеля губами, и вдруг воскликнул:
– Ох, пан Жалекачский! Не солгал сей пан! Здесь подпись генерала Колыски!
Дракон надолго отвесил челюсть и с великим трудом вернул ее на место:
– Генерал Колыска?! Да это же мой старинный знакомец! Сподвижник самого Косцюшки [50] ! Вы, сударь, человек Колыски?
– Осмелюсь представиться – специальный курьер генерала, поручик Вацлав Ржевусский к вашим услугам, панове!
Он картинно склонил голову, обмотанную какой-то белой тряпкою, перехваченной на лбу черным ободком с ненавистной Юлии трехцветной кокардой, щелкнул каблуками, отчего мягкие складки его одеяния заколыхались, словно дамское платье в танце… И тут Юлия разозлилась на себя донельзя, ибо, заглядевшись на сего своеобычного визитера, она упустила время для бегства: пан Жалекачский вновь повлек всю честную компанию к столу. Путь к спасению был отрезан.
50
Тадеуш Косцюшко – предводитель национального польского восстания в конце XVIII в.
11. Парижский бедуин
При страсти к забавам и весьма своеобразно понимаемому гостеприимству паны шляхтичи очень мало заботились об удобствах для своих гостей. Плясуны и питухи валились после пира где попало, иным приходилось ночевать на дворе (по летнему времени), а зимой расползаться по ближайшим корчмам, погребкам, подвалам, спать в помещениях для прислуги, под лестницами, рядом с собаками – словом, где свалит с ног последняя усталость. Даже для женщин не было пристойных помещений. Сие считалось общеизвестным и само собой разумеющимся, и потому, когда пани Жалекачская вчера самолично проводила Юлию в нормальную постель (предварительно согнав с нее какую-то свою родственницу) и распорядилась подать две чистых простыни, это можно было считать верхом везения.
Юлия, у которой после нескольких глотков вина (пришлось-таки хлебнуть, пан дракон пристал как банный лист!) смертельно разболелась голова, едва нашла в себе силы поблагодарить пани Катажину, недоумевая, откуда такая заботливость. Неужто
– Русские – все быдло и… и быдло, – мрачно изрек пан Жалекачский, набычась и обводя всех взглядом налитых кровью глаз.
«Грязная свинья!» – уже готово было слететь с языка Юлии, однако она успела подхватить за самый кончик хвостика это безусловно правдивое, однако же смертельно для нее опасное выражение и приберечь его до лучших времен: невозможно даже и вообразить, что сделала бы с ней орда этих дикарей, узнав, что она – русская, даже только заподозрив сие!
Однако в компании нашелся все же человек, осмелившийся возразить хозяину.
– Отчего же это все? – весело поинтересовался Ржевусский, играючи нарезая огромный ломоть поросятины на крошечные, почти неразличимые взором кусочки и изящно отправляя их в рот. – Есть и среди них замечательные люди. Скажем, Винцент Грушевский, Теодор Гоголевский…
– Полно брехать! – перебил чей-то расползшийся голос. – Это польские фамилии!
– Совершенно верно. – Ржевусский отвесил в ту сторону легкий поклон. – Однако подлинно эти люди зовутся Василием Волковым и Федором Кучеровым. Я мог бы назвать еще многих перебежчиков из русской армии, которые оказали нашему делу истинную подмогу. Их вдохновляет лозунг, предложенный Лелевелем: «За вашу и нашу свободу!»
«Предатели!» – с негодованием подумала Юлия, с такой ненавистью вонзая нож в поросятину, что из-под лезвия во все стороны полетели брызги нежного мяса, и тут же почувствовала, что глаза Ржевусского устремлены на нее.
– Однако же вы, безусловно, правы, мсье Жалекачский, – приятным голосом проговорил он. – Русских надо всегда держать в ежовых рукавицах, без палки и плети к ним нельзя и подойти. Не зря же генерал Аракчеев, ближайший человек императора Николая, предложил всю Россию превратить в военные поселения – только так можно справиться с русской ленью и расхлябанностью. Однако дивный вкус этого мяса, – он воздел на вилку крошечный кусочек, – напомнил мне очаровательную историю, связанную с этими военными поселениями. Ее рассказал мне Леон Сапега [51] .
51
Один из деятелей польской эмиграции, с воодушевлением принявший антирусское восстание.
– Виват Сапега! – закричали утомленные беседами паны-братья и сноровисто опрокинули в пересохшие глотки по кубку, прежде чем Ржевусский успел прожевать свой кусочек.
– Генерал, прибывший из Петербурга с инспекцией, обходил жилища поселенцев. Для того чтобы показать ему зажиточность людей, в каждой избе велено было накрыть стол для обеда и поставить жареного поросенка. Адъютант генерала, подозревая, что один и тот же поросенок фигурирует на всех столах, незаметно отрезал у него хвост. И действительно, в следующих избах поросенок был уже без хвоста.