Причуды богов
Шрифт:
– На-ка, не тронул! – изумленно разомкнула синие, ненакрашенные губы пани Жалекачская. – А чего ж ты орала как резаная, всех переполошила?
«Вот именно. Чего ж я орала, коли так?» – всерьез задумалась Юлия – но опять только на миг:
– Оттого, что он хотел меня избить, когда я сказала, что краше вас!
Пани Катажина открыла и закрыла рот; глаза ее в морщинистых веках, лишенные ресниц, изумленно выкатились.
Плохо пришлось бы Юлии, если бы сия высокородная дама стояла поблизости от зеркала! Но, на счастье, ничего подобного рядом не оказалось, а когда последний раз гляделась
– Ты краше меня? Ну, знаешь… – Пани высокомерно повела плечами. – Об этом должны судить мужчины. Им виднее!
– Вот он и судил! – заливаясь вполне натуральными слезами отчаяния и страха, выкрикнула Юлия, ослабев от радости, когда поняла, что пани Катажина принимает их за слезы оскорбленного самолюбия. – Он сказал, что не видел дамы прекраснее вас, что одно лишь почтение к приютившему его дому удержало его, чтобы не проникнуть ночью в ваши покои и не молить о любви. Он мечтал затащить вас в свою ванну, да я оказалась там прежде. Клянусь, невзначай! Да видели бы вы, как меч его, на вас нацеленный, опал рядом со мною!
Пани Жалекачская едва не подавилась, а Юлия будто с ледяной, накатанной горки неслась:
– Он говорил, что вы – хастани, а это лучшая из женщин. Самая красивая и желанная для соития. Поступь ее соразмерна, лоно благоуханно, нрав приветлив, а на животе… на животе три складки, которые сводят с ума мужчин!
Одному Богу ведомо, откуда, из каких бездн воображения вывалились эти три складки, но свое дело они сделали: взор пани Катажины алчно запылал, и стало ясно – чтобы заполучить любовника, который называет ее такими словами, она готова на все!
Оставалось только придумать, как это – все…
– Идите во двор! – лихорадочно шептала Юлия. – Умоляйте мужа, он вас послушает!
– Он? Да он на меня и не взглянет, пока не натешится! – фыркнула пани Катажина. – Его сейчас только гром небесный остановит.
Обе глянули в окно и ахнули враз, увидав, что Ржевусский полулежит на камнях, ксендз приткнул ему к разбитым в кровь губам серебряный крест, а палач стоит, играючи помахивая топором, и даже заскорузлая деревянная колода мясника торчит посреди двора. Ой, мясника ли? Не от крови ли человеческой побурела колода сия?..
– Ох, Пресвятая Дева Мария! – Пани Катажина сложила руки и моляще взглянула на Юлию, то ли перепутав ее с Пресвятой Девой, то ли рассудив, что до неба слишком далеко, а эта скаженная близко. – Да придумай же ты что-нибудь! Его ведь сейчас убьют!
Юлия с досады прикусила губу – во рту солоно сделалось – да и вскрикнула не то от боли, не то от внезапного озарения:
– Бегите скорее во двор и кричите, что в голову взбредет, только бы пан Жалекачский на вас взглянул. – «Может, взглянув, он тут же помрет со страху – тем дело и кончится!» – прошмыгнула лукавая мыслишка, и Юлия с трудом сдержала неуместный, истерический смешок. – А как поймете, что он вас слушает, скажите, что я украла ключи от подвала и побежала
– Да подвал и так открыт. И какие у нас сокровища?! – простонала пани Катажина. – Разве что бочки вина полны, да и то прокисшего.
– Вы что, не знаете про Завишу Черного, который все свое золото переплавил в лебедя с лодочкой и пустил плавать по подземному озеру, нагрузив лодку драгоценными каменьями?! – возмутилась Юлия.
– Ничего такого не слышала, да ведь это сказки! – отмахнулась пани Катажина. – Никто в них не поверит. Или… не сказки? – спросила она с робкой надеждою, и слезы высохли на ее раскисших щеках от внезапно проснувшейся жадности.
Похоже, она была еще глупее, чем думала Юлия, а коли так, пан Жалекачский тоже клюнет, не может не клюнуть на эту приманку.
– Чепуха! Полнейшая! – воздела руки Юлия. – Это просто для того, чтобы спасти Ржевусского. Смотрите! – закричала она панически. – Смотрите! Его уже волокут к плахе! Если вы промедлите… если еще мгновение…
Ее трясло как в лихорадке, потому что, кажется, алчность и глупость превозмогли в Жалекачской все прочие чувства, даже похотливость. Несказанная красота Ржевусского явно померкла в блеске воображаемых сокровищ, и Юлия всерьез испугалась, что загубила все дело своими россказнями. Она в ярости вонзила ногти в ладони – и снова боль пришла на помощь.
– Господи, какой мог быть любовник!.. – прошептала она как бы в забытьи. – Видели бы вы его… его… – Мучительно подбирая словечки поизящнее, она развела руки, словно рыбак, выхваляющий сорвавшуюся с крючка рыбу, и древнее обозначение мужского орудия послушно выскочило из глубин памяти: – У него вот такой уд! Ну… ну вот такой, – Юлия слегка сузила ладони, поглядела на обозначаемое расстояние с сомнением и еще немножко его уменьшила: – Ну вот такой, точно!
Подняла честные глаза на пани Жалекачскую, но той и след простыл: только дробно громыхала лестница, ведущая во двор, куда сломя голову неслась возлюбленная Катажина в предвкушении грядущих блаженств.
Она была женщина простая, а потому простые наглядные средства действовали на нее лучше всего – тут уж Юлия не промахнулась!
Теперь о судьбе Ржевусского можно было не беспокоиться. Следовало подумать о своей.
Она глянула в окно: замковые ворота заперты. Подбежала к другому, выходившему на противоположную сторону: флигеля лепятся один к другому, вокруг них вьется народ, да и грязные корчмы не пустуют – здесь незаметно не прошмыгнешь, всякий счастлив будет схватить за руку и возвратить беглянку господину, чая за это награды.
Что тогда сделает дракон? Убьет сразу? Изнасилует, а потом запрет в одном из покоев замка для услаждения своего и своих приятелей? Заставит лазить на дерево и кричать «ку-ку», а сам будет стрелять снизу мелкой дробью? Да мало ли какую придурь измыслит безнаказанный шляхтич, подобно тому Потоцкому, о котором рассказывала Ванда?!
Она выбежала из комнаты и, споткнувшись о ступеньку, которая была совершенно не к месту посреди площадки винтовой деревянной лестницы, наступила на подол своего нового платья – да так и замерла, осененная внезапной догадкой.