Причуды богов
Шрифт:
Она хотела сказать: «и мама», но потом спохватилась, что это прозвучит глупо: вряд ли отец позволил Ангелине испытывать тяготы бивачной жизни. Можно даже не сомневаться в ее безопасности, но она скорее всего в России.
– И?.. – повторил вопросительно доктор Корольков, не оставивший без внимания замешательство Юлии.
– И мой… жених. Вернее, муж.
Она готова была язык себе откусить, но, единожды солгавши, приходилось продолжать. Жених у «мадам»? Нет, конечно, муж. Впрочем, «мадам» могла быть вдовой и собираться вторично выйти замуж… Но это такие дебри вранья, из которых не
Между тем юное лицо Королькова выразило невольное огорчение, которое тут же и ушло. Его физиономия была очень приятной, веселой, подвижной, и, не чувствуй себя Юлия так неуверенно и глупо, она глядела бы на этого молодого доктора с удовольствием – столь непосредственным и добродушным он оказался. У него была забавная привычка непрестанно разминать и поглаживать суставы пальцев, как это делают музыканты перед концертом. Пальцы его и впрямь были из тех, кои называют музыкальными: длинные, сильные, чуткие. Наверное, он хороший хирург, подумала Юлия. И вообще приятный, хороший человек! Смутившись под ее пристальным взглядом, Корольков нервно переплел пальцы и громко хрустнул ими.
– Сударыня, – заговорил он, переходя на русскую речь. – Извольте открыть ваши намерения, дабы я мог оказать вам всю возможную помощь.
Юлия невольно улыбнулась этой по-старинному витиеватой речи.
– Нельзя открыть то, чего нет, – солгала она, изо всех сил стараясь глядеть в карие приветливые глаза Королькова с самым беспомощным и в то же время лукавым выражением, которое, как она знала по прежнему опыту, без промаха бьет в сердце мужчины, принуждая его служить даме подобно рыцарю. – Я нахожусь в полной растерянности. Случайная спутница моя, полька, из-за оплошности которой при переправе я едва не погибла, скрылась, то ли опасаясь моего гнева, то ли не желая встречи с русскими.
Тут Юлия заметила, что Корольков весьма внимательно вслушивается в ее речь – даже не в смысл слов, а в то, как она их произносит, явно пытаясь уловить польский акцент, – и огорчилась, поняв, что этот самый доктор вовсе не так уж прост, как хочет казаться. Впрочем, и она тоже хороша птушка, так что оба квиты!
– Теперь я, конечно, хотела бы продолжить путь до Варшавы, которая, не сомневаюсь, со дня на день будет взята…
– Боюсь, еще не так скоро, – перебил Корольков. – Бои идут тяжелые, мой персонал сбился с ног, так что я совершенно не представляю, когда и как найду свободных людей вам для сопровождения. Да еще эта холера…
– Холера?! – переспросила с ужасом Юлия.
– Простите, не хотел пугать вас, мадам. В армии отмечено несколько случаев. Эпидемии пока не предвидится, но, знаете, вода дурная и пища… И сразу не распознать, у кого просто колика, а у кого уже смертельная болезнь. Зараза может распространиться, и хуже худшего, если это начнется в лазарете, где люди и без того ослаблены.
– У вас холерные лежат в отдельном помещении? – спросила Юлия. – За ними отдельный персонал ходит?
Искра удивления мелькнула в глазах доктора, и он вновь захрустел пальцами.
– Просто другая палата. А что до отдельного поста,
Юлия вспомнила услышанный разговор. Так, теперь понятно: здесь и впрямь раненые ухаживают друг за другом. И ходят, конечно, туда-сюда беспрепятственно…
– Ну а халаты, по крайности, они меняют? – спросила нетерпеливо.
– Халаты? – хлопнул глазами доктор.
– Ну да! Халаты должны менять санитары, когда идут из холерной палаты в обычную! А повязывают лица? Лица закрывают такими повязками? – Юлия изобразила в воздухе что-то вроде собачьего намордника. – И еще, говорят, надо курить уксусом в палатах.
– Уксус – это замечательно, – сказал доктор Корольков серьезно. – И пол у нас засыпают негашеной известью в коридорчике, который отделяет холерную палату от прочего коридора, и вода хлорная стоит наготове для мытья рук, и халаты есть сменные, продезинфицированные, и даже бахилы матерчатые надеваем на сапоги…
Теперь настал черед Юлии хлопать глазами.
– А воду питьевую кипятите? Сырой воды нельзя… – заикнулась она.
– И воду кипятим, – покивал успокаивающе молодой доктор. – И перец в водку добавляем, и даем больным масло мятное. И… о, Господи, где ж она? – Он сунул руку в казавшийся бездонным карман своего серого, застиранного халата, выдернув матерчатую повязку, и с проворством фокусника нацепил ее на лицо: – Оп-ля! Вот и мы! – Голос его звучал теперь глуше, однако лукавый смешок Юлия тотчас различила.
Да он над ней все время посмеивался! Конечно, глупость какая – объяснять доктору, как лечить больных! С чего это ее так разобрало, непонятно?
Беспомощно оглянулась, пытаясь скрыть растерянность, и подхватила с полу комок корпии.
– Знаете, это не корпия. Не настоящая корпия. Она слишком жесткая, грубая, плохо мнется.
– Разумеется, – кивнул доктор. – Щипали грубые, негнущиеся мужские пальцы из этого вон рядна, – он пренебрежительно кивнул на грубые тряпки. – Женских-то нежных пальчиков, кои к этому делу весьма способны, где взять?
– Как где? В деревне разве нет женщин? – удивилась Юлия.
– Есть-то есть, но… Они не согласятся помогать. Да и недосуг мне по домам ходить, проще одного-двух свободных санитаров посадить щипать.
– Рвать, – ехидно уточнила Юлия и, когда доктор обескураженно кивнул, почувствовала себя отомщенной за тот его смешок.
– Вижу, вы не чужды медицине, мадам Белыш.
– Юлия Никитична, – торопливо проговорила она, желая любым способом поскорее освободиться от сего опрометчивого псевдонима, и доктор с удовольствием улыбнулся, осторожно пожимая протянутую руку:
– Виктор Петрович.
– Моя матушка, – пояснила Юлия, доверчиво глядя на Королькова и почему-то чувствуя себя с ним совсем накоротке, – в 12-м году работала в тыловом госпитале, в Нижнем Новгороде, да и после, в Варшаве, не оставляла своим попечением лазареты и часто брала меня с собой. Я и корпию щипать умею, и перевязывать…
– И в обморок при виде крови не падаете?
– Не падаю! – храбро соврала Юлия, внутренне поежившись. – Я не из брезгливых, особенно когда дело идет о жизни и смерти!