Приглашение в Ад

Щупов Андрей Олегович

– Слухи – это скверно.

– Думаешь, стоит эвакуировать район?

– А может, сразу весь город?… – Вадим поморщился. – Не будем пороть горячку. Короче, выезжай.

Вернувшись в комнату, он быстро переоделся. Рацию, подумав, положил на стул рядом со спящей Еленой. Вынув из футляра тряпичный сверток, развернул и вышел в гостиную.

Фемистокл еще спал, в комнатах было чересчур сумеречно для пробуждения мутагома. Вадим пристроил гномика на комоде, всмотрелся в сморщенное личико. Обезноженные, мутагомы способны принимать любое положение. Стоя, сидя, лежа – им все равно, лишь бы видеть собеседника. Фемистокл сидел напротив Вадима, но все еще не подавал признаков

жизни. Чем-то он напоминал сейчас себя прежнего – больного и бледного, каким Вадим впервые выкопал его из-под развалин. Мутагом молчал тогда несколько недель. Ни Вадим, ни Санька уже и не надеялись, что он заговорит. Но время лечит не только людей, – ожил и гном, а в один из дней заговорил, да так, что все только ахнули. Потому и имечко дали мудреное. Говорить так, как говорил их мутагом, мог только патриций времен Цицерона и Фемистокла. Впрочем, на всякий пожарный придумали и резервное имя – Вовка. Возможно, уже тогда опасались, что от величавого имени мутагом быстро зазнается.

Распахнув шторы, Вадим впустил в дом серое утро. Обернувшись, заметил, что мутагом пошевелился. Множественные морщинки на пухловатом личике Фемистокла постепенно разглаживались, щеки розовели, маленькие ручки, как у новорожденного, стали совершать бессмысленные движения. А чуть позже распахнулись глаза, и, освобожденный из тряпичного плена, Фемистокл начал выплевывать набившиеся в рот нитки.

– Доброе утро, соня! – поприветствовал его Вадим.

Гном заворочался, поудобнее устраиваясь на комоде. С любопытством оглядевшись, уютно сложил на животе ручки.

– Верно Санька говорит: скупердяй ты, – скрипуче уличил он. – Сначала чумазый Панчуга ключи гаечные заворачивает, а потом туда же и меня.

– Не мелочись, Вовка! В следующий раз завернем в свадебную фату. Самую настоящую! Будешь у нас, как жених.

– Тебя слушать – все равно, что лимоны грызть. Кислее кислого.

– Ладно, не злись. Лучше смотри сюда. – Вадим вытащил револьвер и спрятал в нижний ящик комода. – Это побудет пока здесь. Если возникнет опасность, подскажешь сестренке, где искать. А еще винтарь стоит на кухне. Но это на крайний случай. И рацией пусть пользуется. Я появлюсь вечером. И кстати, будь с ней поласковей. Видишь ли, у нее… В некотором роде кризис, так что на тебя все надежды.

– Ага, еще чего! Мне, значит, с ней возись, а ты в кусты?

– Ненадолго, Вов, честное слово!

– Знаю я твое «ненадолго», – Фемистокл жалостливо проскулил: – Бросаешь нас, да? А ведь, хватишься потом верного друга, будешь локти грызть.

– Вот потому и рассказываю тебе обо всем честно. Ты же мне друг, правда? А ей надо помочь. Очень надо, поверь. Кого мне еще просить, как не любимого Вовку? На тебя ведь можно положиться?

– Само собой, – проворчал Фемистокл. – На кого же еще.

– Нет, в самом деле. Это я тебе, как мужчина мужчине говорю. Подбодри ее как-нибудь, ты ведь умеешь.

– Ладно… Психотерапия, гипноз и прочее. Справимся, – потирая ручки, Фемистокл закрутил головой. – А кто у нас сегодня сестра? Имя, возраст, паспортные данные?

– Некогда мне, сам расспросишь. Заодно и познакомитесь.

– А пока она, значит, спит?

– Ну да…

Вадим услышал приближающийся рев. Стекла в окнах мелко задрожали. Панчуга, как всегда, гнал броневик на предельной скорости.

– Все, Вовка, убегаю, – Вадим суетливо заканчивал последние приготовления, собирая вещи, цепляя ремень с кобурой. – Не забывай про оружие и никуда ее не отпускай. Дверь я запру.

– Да уж, постарайся запереть получше, – проворчал Фемистокл. Уже вдогонку Вадиму тоненько крикнул: – И Панчуге там передай, чтобы умылся

наконец. А то без меня совсем распустится.

– Чище гномов людей не бывает! – традиционно откликнулся Вадим.

– Как и гномов хуже людей…

* * *

– Как плечо, герой?

– На месте, не переживай.

– А на морде что? С кошками воевал?… Ладно, ладно молчу…

Шутки шутками, но сегодня Вадим чувствовал себя значительно лучше. Царапины – пустяк, зато лихорадки не было и в помине, да и боль как-будто отступила. Жизнь продолжалась, и они катили по серым улицам Воскресенска, увеча гусеницами асфальт, прижимая редких прохожих к ненадежным стенам. В тесном бронированном пространстве Дымов чувствовал себя неловко. Состояние полускрюченности – так можно назвать положение пассажиров подобных машин. Выудив из бортового кармана свободную рацию, он включил ее на «постоянный прием», повесил на шею. Рядом, громыхая кобурой маузера, устраивался и все никак не мог устроиться полковник.

Налетел скоротечный дождь, дробью прошелся по броне и исчез. Распахнув люк, Вадим высунулся наружу. Увы, видимое бодрости не прибавляло. Стекла с диагональными полосами скотча, деревянные пластыри на месте орудийных пробоин, черные от воронья карнизы, шеренги ржавых автомашин и грузовых фургонов. Следы грибной мерзости угадывались повсюду. Хорошо, хоть было еще чем дышать. А когда-то тела горожан дотлевали прямо на улицах, похоронные команды не справлялись с работой, и тошнотворный запах стлался между домами, кружа голову, выворачивая наизнанку. Постепенно с этим однако справились. Вернее, все прошло само собой. Далеко не беспредельное, население города уменьшилось более чем вдесятеро, и похоронные проблемы отступили на второй план. Так или иначе, но за последние два года город стал совершенно другим, перестав являться убежищем и превратившись в гигантскую ловушку. Один вид его заряжал тревогой, взвинчивал нервы всякого проникшего в его уличный лабиринт. Устав носить в себе живое, очерствевшая ладонь города день ото дня сжималась, все теснее стягивая узловатые каменные пальцы. Самое странное, что и загробная доля людей уже не привлекала. Еще лет шесть-семь назад в религию уходили с большей охотой. Но что-то изменилось и в этой сфере. Вероятно, горожане попросту устали. Живут ведь иллюзорным, но смыслом, а пойди придумай его, когда все вокруг полнейшая бессмыслица. Врачи да военные – вот и все, что уцелело от великого списка человеческих профессий.

Броневик резко притормозил, Вадима прижало к кромке люка.

– Что там еще? – Пульхен нагнулся к чертыхающемуся водителю.

– Гриб! Целая гора! И как нарочно поперек улицы. Места другого ему не нашлось!

Вадим подтвердил сказанное кивком. Действительно, подобием баррикады улочку перегораживала рыхловатая, чуть пульсирующая груда. Высотой, наверное, метра в четыре, грязного бурого цвета. Скорее всего гриб вырос тут не сам по себе, под мясистой его пленкой, наверняка, скрывался остов какого-нибудь автобуса или грузовика. Гриб догладывал останки сидений, растворял шинную резину, органику стекол. Это он уважал и любил. Пустые улицы его не интересовали.

– Вот бы в эту груду да хорошим ветряком! – вслух помечтал Вадим.

– Ага, как же! Вор вора за руку не ухватит… А может, из огнемета в него жахнуть?

– Нет! – Пульхен свирепо взглянул на часы. Непредвиденные задержки его всегда выводили из себя. – Объезжай!

Броневик с рычанием попятился. До первой поперечной улочки. Разворачиваясь, шкрябнул металлом о кирпичную стену, своротив угол здания.

– Осторожнее нельзя?

– Вот и я думаю: фару бы не попортить…