Приход ночи
Шрифт:
– Конечно, доктор. Принцип исключения. Сформулирован средневековым философом Тарголой 14-м. «Следует рассечь мечом ту гипотезу, которая не является необходимой». Или как-то похоже.
– Прекрасно, Биней. Меня учили так: «Если нам предлагают несколько гипотез, следует начать с того, чтобы отсечь мечом наиболее сложную». У нас имеется гипотеза, что теория всемирного тяготения ошибочна, против гипотезы, что ты в своих расчетах орбиты Калгаша не учел некий неизвестный, а, возможно, и непознаваемый, фактор. Если принять первую гипотезу, все наши знания о вселенной обратятся в хаос. Если принять вторую, нам останется лишь
– Значит, я все-таки не опрокинул закон всемирного тяготения! – просиял тот.
– Пока еще нет. Возможно, ты уже завоевал себе место в истории науки, но пока не известно, в качестве кого – ниспровергателя или основателя. Будем молиться, чтобы в качестве последнего. А теперь нам придется как следует поразмыслить, молодой человек. – Атор 77-й закрыл глаза и потер лоб, начинавший болеть. Он осознал, что давно уже не занимался научной работой. Последние восемь-десять лет почти полностью ушли у него на руководство обсерваторией. Но, авось, в уме, создавшем теорию всемирного тяготения, завалялась еще пара мыслей. – Сначала я должен поглубже разобраться в твоих вычислениях. А потом, думаю, поглубже разобраться в своей собственной теории.
Глава 10
Штаб-квартира секты Апостолов Пламени помещалась в стройной, и величественной башне из мерцающего золотого камня, которая возвышалась сверкающим копьем над рекой Сеппитан, в фешенебельном районе Биригам. Теремон подумал, что эта невесомая башня, должно быть, относится к ряду самой ценной недвижимости во всей столице.
Он никогда не задумывался над этим раньше, но Апостолы, наверное, очень богатая организация. У них собственная радио – и телестанция, они выпускают свои газеты и журналы, им принадлежит вот эта громадная башня. Может быть, они владеют и другим имуществом, не столь бросающимся в глаза. Интересно, как это сообщество монахов, поборников нравственности, сумело сколотить себе столько миллионов?
А впрочем, вспомнилось Теремону, ведь приверженцами учения Апостолов объявили себя, например, такие крупные промышленники, как Боттикер 888-й и Вивин 99-й. Неудивительно, что Боттикер, Вивин и подобные им вносили щедрые пожертвования в казну секты.
И если секта хотя бы на десятую долю так стара, как они утверждают – Апостолы считали, что им десять тысяч лет, – и разумно помещала свои средства на протяжении многих веков, никому неведомо, какие чудеса сотворил для них сложный процент. Должно быть, у них на счету биллионы, и они могут тайно владеть половиной Саро.
Стоит поглядеть, что там у них внутри, сказал себе Теремон.
Войдя в огромный, звучащий эхом вестибюль, он с почтением огляделся. Он еще ни разу не бывал здесь, но много слышал о том, каким великолепием отличается башня не только снаружи, но и внутри. Однако никакие рассказы не могли подготовить его к тому, что перед ним предстало.
Пол из полированного мрамора с инкрустацией из более ярких цветов уходил в необозримую даль. Стены, покрытые блестящей золотой мозаикой, поднимались к высокому сводчатому потолку. Светильники
В дальнем конце вестибюля Теремон заметил нечто вроде модели вселенной, изготовленной исключительно из драгоценных металлов и камней. Огромные шары, изображающие, очевидно, шесть солнц, свисали с потолка на невидимых нитях. Все они излучали загадочный свет: самый большой, представляющий Онос – золотой, Довим – тускло-красный, Тано и Сита – резкий голубовато-белый, Патру и Трей – тоже белый, но более мягкий. Седьмой глобус – видимо, Калгаш – медленно двигался среди них, словно воздушный шар, меняя цвет под лучами разных солнц, играющих на его поверхности.
Над стоявшим разинув рот Теремоном вдруг раздался голос из ниоткуда:
– Можно узнать ваше имя?
– Теремон 762-й. У меня назначена встреча с Мондиором.
– Верно. Пожалуйста, пройдите в комнату слева от вас, Теремон 762-й.
Теремон не видел слева от себя никакой комнаты. Но тут кусок мозаичной стены отошел вбок, открыв маленькое овальное помещение, скорее каморку, чем комнату, со стенами, обитыми зеленым бархатом и люминесцентной трубкой, излучающей янтарный свет.
Теремон пожал плечами и вошел. Дверь тотчас же закрылась, и он почувствовал движение. Это был лифт! Теремон медленно поднимался в нем все выше и выше. Прошла целая вечность, пока лифт наконец не остановился, и дверь не откатилась вбок. Теремона встретил человек в черном.
– Прошу за мной.
Узкий коридор привел их в приемную, где почти всю стену занимал портрет Мондиора 71-го. Когда Теремон вошел, портрет будто осветился, сделавшись странно живым, и темные проницательные глаза Мондиора уставились прямо на журналиста, а суровый лик Верховного Апостола, озаренный изнутри, обрел особую, грозную красоту.
Теремон довольно стойко выдержал взгляд с портрета, но даже ему, прожженному газетчику, стало слегка не по себе от ожидания разговора с этим самым человеком. Мондиор по радио или телевизору – одно, там он просто ненормальный проповедник, навязывающий всем свое дурацкое учение. Но Мондиор во плоти – загадочный, внушающий трепет, наделенный гипнотической силой, если верить портрету – дело другое. Теремон насторожился.
– Прошу вас, пройдите, – сказал черный монах. Стена слева от портрета сдвинулась, и показался кабинет, убранный скромно, как келья – только стол, сделанный из цельной глыбы полированного камня, и перед ним низкий стульчик без спинки, вырезанный из цельного же куска серого дерева с красными прожилками. За столом сидел человек, в черном апостольском клобуке с красной отделкой, явно занимающий высокий пост.
Этот человек, несмотря на весьма внушительный вид, не был, однако, Мондиором 71-м.
Мондиору, судя по фотографиям и телепередачам, было лет шестьдесят пять-семьдесят, и весь его облик дышал силой и мужеством. У него были густые, черные волнистые волосы, прошитые белыми прядями, массивное лицо, большой рот, грубо вылепленный нос, густые угольно-черные брови, темные властные глаза. А этот был молод, определенно моложе сорока, и, хотя тоже выглядел сильным и мужественным, принадлежал к совершенно иному типу; очень худой, с острыми чертами узкого лица и плотно сжатыми губами. На лбу под клобуком вились волосы странного кирпично-красного оттенка, а глаза резали холодной, неуступчивой голубизной.