Прилив
Шрифт:
— А. — Фьюлла повернулся. В правой руке он держал горящую спичку, в левой — незажженную сигару. Брови его поползли вверх, затем снова опустились. Из темных щелок выглядывали глаза.
— Мик! Чрезвычайно странно видеть вас.
При звуке его голоса Бьянка отошла.
— Но, — продолжал Фьюлла. Голос его звучал не очень спокойно. — Вы избрали такой странный способ посетить нас: вломиться, пробраться, а?
— Я пришел повидать вас.
— Вы могли бы воспользоваться дверным звонком.
— Черт возьми, патрон! — вмешалась Бьянка. — Не хотите ли дать Мику выпить?
— Налей
Фьюлла снисходительно улыбнулся и махнул полицейскому рукой, чтобы тот покинул комнату.
— Вы должны простить мою дочь. Отцы всегда недостаточно гостеприимны. Уж вы-то, я полагаю, знаете это?
Я воззрился на него.
— Отцы? — глупо повторил я в растерянности.
Фьюлла пожал плечами. Я посмотрел на его короткий крючкообразный нос, на то, как растут ото лба волосы, на всю его цыганскую красоту. Теперь, когда он все объяснил, я не понимал, как же прежде я никогда не замечал сходства между ними.
Я сел на большой диван напротив изображения, выполненного в манере кубизма из кусочков газеты и обломков гитары. Бьянка принесла вазу с орехами и бутылку красного вина. Она улыбалась, как королева Шеба.
— Мы-то думали, что ты погиб.
На ней была блузка из шелка, джинсы и ковбойские ботинки. Все это превосходно сочеталось с брильянтами. Бьянка села рядом со мной и оперлась на мою руку.
Патрон искоса бросил на нее быстрый взгляд.
— Вы, несомненно, зададите себе несколько вопросов.
В Ла-Рошели он обладал способностью брать на себя руководство. Здесь это его свойство проявлялось в еще большей степени. Я вернулся с того света, но я же и был захвачен врасплох. Мне припомнились слова бармена в кафе: «Прежде я жил в республике Франция. Теперь же обнаружил, что живу в монархии». У Фьюлла была голова льва. Утомленного льва. Под глазами темнели круги.
— Что привело вас сюда? — спросил он.
— Я разыскиваю свою дочь.
Фьюлла улыбнулся своей обычной, все понимающей улыбкой.
— Ну, разумеется. А что еще?
Я спрашивал себя, как много можно сказать ему? Фьюлла пристально смотрел на меня невинными глазами ребенка.
— Артур Креспи, — сказал я.
Что-то произошло с уголками его рта. Неожиданно Фьюлла стал похож на проголодавшегося льва.
— Мы не упоминаем это имя в нашем доме, — ледяным тоном изрекла Бьянка.
— Но он обедал у вас:
Фьюлла откинулся на спинку стула. Он уже зажег сигару и теперь выпускал тонкую струйку дыма в сторону обнаженной фигуры Пикассо.
— Иногда, — сказал он и замолчал. Последовала длинная пауза. — Иногда, быть может, раз в жизни, вам приходится совершать нечто ужасное ради своего дела.
Я ждал. В комнате и так было жарко, а камин просто раскалял ее. Но в обращении ощущался такой холодок, что у меня мурашки забегали по коже.
Патрон поднял свою левую руку, держа меж ее пальцев сигару.
— Возможно, мне следует объяснить.
Бьянка отвернулась.
— Креспи приехал сюда десять лет назад. В те дни он был вполне обаятельным молодым человеком. Живой, энергичный — огонь, а не парень. Он носил шелковую рубашку, управлял своим «БМВ»; такой благоразумный парень, очень подходящий. Моя семья жила тут
Фьюлла сделал жест в сторону картины над камином.
— Это мать Бьянки.
Он замолчал, глядя на портрет.
— В те дни Сен-Жан был маленьким городком. Сюда приезжало немного туристов. Я нашел кое-какие средства, и мы вложили их в развитие города, не особо бурное. Все смотрели на восток, за Марсель, и говорили: почему бы и нам не добиться прогресса, которого достигли те парни в Сен-Тропезе, ну вы знаете. Но побережье здесь — топь, да устричные отмели, да москиты, настоящей бухты нет. Креспи приехал с востока и стал давать нам советы. Строить надо на берегу, говорил он. Прямо у моря. Добиться от властей истребления москитов. Соорудить портовый бассейн со специально оборудованными причалами, построить квартиры. Вот в чем арифметика. Мир меняется, он идет определенным путем, люди становятся богаче, они уже в состоянии иметь собственные яхты и квартиры на побережье помимо своих квартир в Париже. Он показывает нам документы, знакомит нас с людьми в правительстве. Не в местном, нет, а в центральном. Эти люди готовы предоставить нам деньги. Мы даем обеды в их честь, в городе проводятся балы, на которых красивые женщины обхаживают парней из правительства. И деньги приходят. А Креспи говорит мне: «Разделим сферы влияния. Вы стройте здания, а я позабочусь об остальном».
И вот я возвожу многоквартирные дома, приступаю к сооружению портового бассейна со специально оборудованными стоянками. А Креспи вкладывает деньги в прачечные, кинотеатры, офисы, магазины. Он выходит на нужных людей, занимаясь финансами, страхованием и всеми мерзкими делишками, посредством которых можно сделать большие деньги из малых. И я доверяю ему.
— Почему? — спросил я.
Фьюлла посмотрел на меня, затем — на Бьянку.
— У меня одна дочь, — сказал он. — Этот Креспи женился на ней.
Наступило гробовое молчание. Бьянка, отвернувшись, смотрела в камин.
— Я человек чести, — сказал Фьюлла. — И совершил глупейшую ошибку, приняв за такового и господина Креспи.
Он помолчал и выпустил очередную струйку дыма в сторону камина. Затем поднял на меня глаза.
— Вы должны понять кое-что, — продолжил Фьюлла. — Есть разница между тем, что законно, и тем, что честно. Когда мы говорим о законе, то имеем в виду нечто бестолковое и неопределенное. Заботиться о своем городе и иметь свое лицо — святая обязанность честного мэра. Найдутся и такие, кто скажет, что я подкупаю людей.
Фьюлла пожал плечами.
— Пусть говорят. С точки зрения законника или в представлении бюрократа это даже, может быть, и так. Но заботиться о городе — мой долг как человека чести.
— Папа! — прервала его Бьянка. Ее глаза беспокойно перебегали с одного из нас на другого.
— Я намереваюсь рассказать этому парню всю правду, поскольку имею планы в отношении него, — сказал Фьюлла.
Он напомнил мне дядю Джеймса, который тоже строил планы на мой счет.
— Стало быть, Креспи — не честный человек?