Примус
Шрифт:
– А я еще думаю так: иногда надо принести жертву, - сообщила Джулия.
– Я замечала, когда человеку очень везет, он должен в какой-то момент принести жертву судьбе: болезнью, крупным проигрышем, инцидентом автомобильным. И дальше все опять пойдет хорошо. А будешь упорствовать, не принесешь вовремя жертву - потеряешь вообще все.
И Джулия туда же. Так ведь недаром она красовалась крестом навыпуск, когда они познакомились на шоссе. Герой забыл было - а в ней эта глупость тоже сидит. Потому они с Любкой мгновенно
– Будем считать, что возможна в природе и обратная зависимость: сначала жертва, а потом - везение, - улыбнулся Герой.
– Потому что пока мне судьба ничего особенного не преподнесла.
Вот так, спустил на тормозах. Не спорить же всерьез.
– Никто не доволен своим положением, - отозвалась Джулия.
– Но все довольны своим умом. А я и со стороны скажу, что ты кажешься умным, а ум вознаграждается. Будут тебе подарки судьбы, не сомневайся.
– Вот уж нет!
– возмутилась Любка.
– От ума все несчастья. Вознаграждается вера и простота.
– Ладно, - прервал Герой.
– Не будем на общие темы. Ты полис этот принесла?
– Да уж. Нашла в твоем бардаке.
– Пойдем сразу запишем. Теперь полис важнее диагноза.
Они подошли к загородке, которая называлась "пост". Сестра что-то писала.
– Вот, - сказал Герой, - впишите всё, что нужно. Что я полноправный гражданин, застрахованный от всех болезней.
– Давайте. А от всех болезней тут наши доктора страхуют. Вылечат в лучшем виде.
– Скажите ему, скажите, что надо себе внушать: "Я буду здоров!" И не киснуть, - подхватила Любка.
– Вот просто верить.
– Конечно, надо верить, - подтвердила сестра милосердия.
– И особенно во врачей.
Интересно, сестра родная и сестра милосердия сказали одно и то же, но слова сестры милосердия прозвучали тепло и приятно, а Любка раздражала. И с чего она решила, что он "киснет"?
– Буду верить, - поклонился Герой.
– Во врачей и в вас. Как вас зовут?
– Надя.
– Вам, Наденька, я уже верю.
Сестра милосердия была не очень молодая и не очень красивая - вряд ли Джулия могла возревновать. Но было в ней что-то доброе и домашнее, что в больнице важнее любой красоты.
– Пошли, - дернула его за руку не Джулия, а Любка.
– Не мешай занятому человеку.
Ничего не оставалось, как вернуться в палату. Любка здесь еще не была.
– Ну что тут? Белье свое не нужно? А то говорят, теперь в больницах и белья нет.
– Есть. Видишь, уже застелил.
– Ну кто же так стелет! Надо пододеяльник расправить как следует. И наволочку. Дай я. И салфетку вот принесла - на тумбочку постелить. Видишь, сразу совсем другой вид. И еще - положи под подушку.
Она протянула Герою маленькую иконку.
– Нет уж, - он довольно резко отвел руку.
– Ну и напрасно. Сам рубишь
– Человек сам должен дойти, - заступилась Джулия.
– Принять сердцем. А иначе не поможет.
Герой с удовольствием перешел на насущную тему:
– Чуть не забыл: тут ведь каждый ходит со своей посудой, словно староверы. Так что принеси: кружку, тарелку, приборы все.
– Ну что ж ты сразу?..
Любке явно не хотелось мотаться сюда и завтра.
– Да я еще не знал, когда звонил.
– Не беспокойся, Любочка, я завтра все привезу, - успокоила всех Джулия. А теперь, наверное, пора. Мы уже утомили. Любочка, я тебя довезу.
Джулия вовремя почувствовала момент. Все-таки с ней легко.
– Ой, но тебе ж в другую сторону! Зачем тебе крюк?
– Ничего, какой же крюк.
Уже знает Любка, где Джулия живет. До чего быстро снюхались.
Герой проводил посетительниц до лифта и обеих крепко поцеловал в губы. Сначала Любку - как родственницу, и уж напоследок Джулию - как даму сердца.
Когда вернулся в палату, сосед, успевший уже отрекомендоваться академиком (без особой к тому необходимости между прочим), заговорил сам, хотя Герой никак к нему не обращался:
– Хлопочут ваши дамы, не оставят, значит. Но от палаты-то отдельной эта первая - отступила. А то разбежалась: мол, всё куплю! Наверное, объяснили ей, что долларов двести такая отдельная в день - она и сосчитала быстро: за месяц, например, шесть тысяч. Шесть штук, как мой внук объясняется. Хорошая машина за такие доллары.
Герою не пришла в голову мысль, что Джулия экономит; замолчала она про отдельную палату - и очень хорошо: не хотелось слишком уж одолжаться, даже в болезни. А академик с ходу считает чужие деньги. Значит - завидует. Теперь же, когда он услышал гипотезу академика, то запоздало обрадовался: хорош бы он был, если бы согласился на отдельную палату - оказывается, двухсотдолларовую! А Джулия могла бы и скрыть, преуменьшить, а он бы не перепроверил... Если веровать на Любкином уровне, надо бы сказать: сам Бог спас его от падения в глубокий альфонсизм!
Академику он ничего не ответил, демонстративно потянулся за изобильно привезенной Джулией "бульварной прессой".
Но пресса не слишком заинтересовала. Даже бульварная. Рекламировались там маньяки, колдуны и семейные ссоры неведомых Герою поп-звезд. Он и всегда был далек от подобных интересов, а уж из больницы скандал вокруг какой-то вульгарно выглядящей дивы и вовсе казался нелепым. И почему толпы этим интересуются?! Диве-то до семейных дел ее поклонников дела нет. Если бы какая-то из бульварных знаменитостей интересовалась им, Героем, он бы в ответ мог бы поинтересоваться и ею из вежливости - на равных. Но односторонний интерес, восходящий снизу вверх, смешон и жалок.