Принц Лестат
Шрифт:
Лестат купил ему превосходнейший рояль, какой только сумел достать – великолепный инструмент фирмы «Бродвуд», из самой Англии. Однажды на этом рояле играл сам Фредерик Шопен.
Лестат нанял слуг, которые убирали жилище Антуана. Нанял повара, который следил, чтобы Антуан поел перед тем, как напиваться. Лестат твердил своему юному другу, что у него есть дар и что он должен верить в себя.
Каким же красавчиком смотрелся Лестат, когда в элегантном черном фраке и глянцевом галстуке расхаживал по антикварному французскому ковру ручной работы, уговаривая Антуана вспомнить о призвании. Подмигивания, ослепительные
– Антуан, ты должен писать музыку, – уговаривал Лестат. Бумага, чернила – все, что только может понадобиться для творчества. А потом – пылкие объятия, леденящие острые поцелуи, когда, не обращая внимания на безмолвных преданных слуг, они вместе лежали в сделанной из кипариса огромной постели под алым, как пламя, шелковым балдахином. Каким холодным казался Лестат – но до чего же необузданно-страстным. Поцелуи его обжигали, жалили горло, точно укусы пчел. Но разве Антуана это пугало? Лестат завораживал, опьянял его.
– Пиши музыку для меня, – нашептывал он на ухо Антуану – и эти слова, этот приказ прочно отпечатался в сердце юноши.
Порой молодой композитор сочинял по двадцать четыре часа кряду без перерыва, не обращая внимания на нескончаемый шум многолюдной улицы под окном, пока не падал от истощения и не засыпал прямо на клавиатуре.
А потом перед ним снова вырастал Лестат в глянцевитых белых перчатках, со сверкающей серебряной тростью. Его чуть влажное лицо светилось, раскрасневшиеся щеки пылали.
– Антуан, хватит спать, поднимайся. Сыграй для меня.
– Почему ты так в меня веришь? – спрашивал Антуан.
– Играй! – Лестат усаживал его за рояль.
Пока Антуан играл, Лестат танцевал вокруг, запрокинув голову к дымчатому хрусталю люстры над головой.
– Да-да, играй, играй, не останавливайся…
Потом Лестат падал в стоявшее перед письменным столом золоченое мягкое кресло с обитыми тканью подлокотниками и начинал строчить пером, с ошеломительной скоростью и точностью записывая мелодии Антуана. Что-то сталось со всеми этими песнями, всеми листами, всеми кожаными папками, битком набитыми музыкой?
Как хороши были те часы – мягкое сияние свечей, раздувающиеся на ветру занавески, люди, что иной раз собирались на диванчике внизу послушать его игру.
Вплоть до той жуткой ночи, когда Лестат явился потребовать от него верности.
Изуродованный, весь в шрамах, грязный, одетый в разящее болотом тряпье, он превратился в сущего монстра.
– Они пытались убить меня, – сообщил он резким, свистящим шепотом. – Антуан, ты должен мне помочь!
Только не прелестная малышка Клодия, только не любезный друг Луи де Пон дю Лак! Не может быть! Убийцы? Эти двое – два воплощения совершенства? Эта прекрасная пара, что прогуливается ранними вечерами по новенькой мостовой, точно скользит в зачарованном сне, общем на них двоих?
Но тут ободранное изувеченное существо припало к горлу Антуана – и он сам узрел, как все произошло: увидел преступление, увидел, как чудовищная малютка снова и снова вонзает в его любовника нож, увидел, как тело Лестата тонет в болоте. Увидел, как Лестат выбирается, восстает. Теперь Антуан знал все. Темная Кровь хлынула в его тело, точно кипящий
Антуан с Лестатом напали на Клодию и Луи, но потерпели поражение. Антуан получил чудовищные ожоги. Так он узнал, что такое – родиться для Тьмы. Ты можешь пережить то, что непременно убьет обычного смертного. Музыка и боль стали для него близнецами – двумя основополагающими тайнами его существования. Даже сама Темная Кровь не так завораживала его, как музыка – и боль. Лежа рядом с Лестатом под балдахином, Антуан видел свою боль яркими разноцветными всполохами. Рот его был открыт в непрерывном стоне. Так жить нельзя, немыслимо, я больше не могу! И все же он не хотел умереть, о нет, никогда не хотел умереть, даже теперь, даже когда жажда крови заставляла его выползать навстречу ночи, хотя тело его по-прежнему было одним сгустком боли, а каждое прикосновение рубашки, брюк, даже башмаков причиняло неимоверные страдания. Боль, кровь и музыка.
Тридцать лет он жил сущим чудовищем – обезображенный, покрытый шрамами, он выбирал себе жертвы среди самых слабых смертных, охотился в перенаселенных трущобах, где ютились ирландские иммигранты. И создавал музыку – даже не касаясь клавиш, слышал ее у себя в голове – слышал, как она ширится и вздымается, стоило ему лишь пошевелить пальцами в воздухе. Смешенье шума кишащих крысами трущоб и кабаков, где собирались портовые грузчики, становилось для него новой музыкой, сливалось с рокотом голосов справа и слева или с криками его жертв. Кровь. Дайте мне крови, а музыка и так останется со мной вечно.
Лестат отправился в погоню, преследуя тех твоих, Клодию и Луи, некогда бывших его семьей, его друзьями, его возлюбленными.
Однако сам он, Антуан, страшился даже думать о подобном путешествии. Он простился с Лестатом в порту.
– До свидания, Антуан, – Лестат поцеловал его. – Кто знает, возможно, тут, в Новом Свете, тебя ждет настоящая жизнь – жизнь, о которой я всегда мечтал.
Золото, золото, золото.
– Оставь себе комнаты, оставь все, что я тебе дарил.
Но он был не так умен, как Лестат. Не умел жить как смертный среди смертных. Тем более что в голове неумолчно звучали песни и симфонии, а кровь все так же неустанно звала к себе. Он уже промотал собственные капиталы – и золото Лестата очень быстро ушло вслед за ними, хотя Антуан даже не помнил, как и куда. Покинув Новый Орлеан, он двинулся на север, отсыпаясь в пути на кладбищах.
В Сент-Луисе он снова начал играть по-настоящему. Это было так странно. Тем временем почти все шрамы у него зажили, он больше не походил на обезображенного больного, страдающего неизвестным заразным недугом.
Он словно бы проснулся ото сна. На долгие годы его излюбленным инструментом стала скрипка. Иной раз он даже подрабатывал, играя для смертных. Он снова превратился в джентльмена и сумел обзавестись не только чистым бельем, но и крохотной квартиркой, где имелось несколько картин, медные часы и деревянный гардероб с хорошей одеждой. Но все это ни к чему не привело. Его терзали одиночество и отчаяние. Казалось, в мире нет больше чудовищ, подобных ему.