Принц-странник

Холт Виктория

Мать не давала ему ни минуты покоя. Его заставляли читать и изучать катехизис и жития святых, без конца слушать поучения людей, «которые постарше и помудрее», чем он. Отец Сиприен постоянно находился рядом, то же самое можно было сказать об аббате Монтагю. Но безмолвно выслушивая их поучения и наставления, он все больше укреплялся в преданности обещанию, которое дал однажды отцу. Но мать во всем этом видела не верность слову, а упрямство. Маленькому мальчику исполнилось всего-навсего четырнадцать лет, он не представлял, что бы стал делать, не имея поддержки братьев и сестер. Чарлз, не только его

брат, но и король, защищал его, но он сейчас находился в Кельне, зато в Париже оставался брат Джеймс, тоже поддержавший его.

– У нас любящая и заботливая мать, – сказал Джеймс. – Она любит всех нас, но ее единственная страсть – религия, и когда дело касается религии, она превращается в подлинный ураган страстей. Держись непоколебимо, братец, – это приказ короля и это завет нашего отца. Ты ведешь себя как подобает, держа свое обещание, и все мы на твоей стороне.

Генри знал, что его сестра Мэри, принцесса Оранская, тоже на его стороне, и нисколько не сомневался, что Элизабет, будь она жива, поддержала бы младшего брата: она вообще скорее бы умерла, чем нарушила слово, данное отцу.

– Я тоже, – говорил Генри, стоя на коленях. – Я тоже скорее умру, чем отступлю от слова. Клянусь тебе, отец, я все помню и все сдержу.

И когда мать вновь и вновь начинала бранить его, он плотно закрывал глаза и думал о человеке в бархатной куртке с кружевным воротником и с волосами, падающими на плечи. Он слышал его слова: «Никогда не забывай о том, что я тебе сказал. Генри!..»– «Отец… Папочка. – Генри начинал плакать навзрыд. – Я буду помнить!»

Иногда сестра Генриетта подходила к его кровати, садилась рядом и брала за руку. Она хотела, чтобы он был счастлив. Она сама не знала, хотелось ли ей, как и матери, видеть брата обращенным в католичество. Но услышав категорический приказ Чарлза не трогать Генри, она поняла, что делать. Выступать против матери казалось ей просто ужасным, но она могла просто успокаивать Генри, ни о чем не говоря.

Так что Генри знал, что братья и сестры все, без исключения, на его стороне, и продолжал стоять на своем.

Нетерпение Генриетты-Марии росло. Она сидела на стуле, раздраженно рассматривала младшего сына, с трудом сдерживаясь от того, чтобы затопать ногами.

Упрямый мальчишка, думала она. Какая же я несчастная женщина! Мои дети не слушаются меня, и более того, насмехаются надо мной. Дурачье! Они ничего не понимают. Если бы Чарлз принял католическую веру, он мог бы остаться здесь и получил бы помощь в восстановлении своей власти в Англии. Кто знает, может быть, за него вышла бы замуж мадемуазель… Но это упрямство заставляет их упорствовать в ереси, разрушая ее, Генриетты-Марии, жизнь. До чего же она несчастлива!

Правдой здесь было то, что Анна Австрийская выступила против отправления обрядов англиканской церкви в стенах Лувра и что она готова была помочь Генриетте-Марии в борьбе за душу маленького Генри, но никто во Франции не собирался воевать с лордом-протектором Англии для того, чтобы помочь королю-изгнаннику вернуть себе трон. Тем не менее Генриетте-Марии нравилось думать, что дело обстоит так, как ей хочется, а не иначе.

И вот теперь мальчишка осмелился без разрешения матери отправить письмо своему брату – королю;

произошло это из-за того, что она уволила его наставника Лавла, дабы тот не оказывал дурного влияния на еще не окрепшую душу.

Генриетта-Мария держала в руках письмо с ответом Чарлза и по мере чтения ее начала захлестывать ярость.

«Не дай им переубедить тебя, – писал Чарлз, – даже под угрозой наказания; во-первых, они не осмелятся употребить силу, а во-вторых, как только они совратят тебя, для них все кончится и они навсегда потеряют интерес к тебе. Если для тебя не имеют веса мои указания, вспомни последние слова покойного отца:» Оставайся предан своей вере и не позволяй пошатнуть себя в ней!»Если ты поступишь иначе, знай, что эти слова – последние, которые ты слышал от своего брата,

Нежно любящего тебя

Карла II».

Против королевы объединилась ее собственная семья! Это было больше, чем она могла вынести. Королева и мать не позволит обращаться с собой таким образом, она решит вопрос о религиозной принадлежности своего сына раз и навсегда. Она и без того слишком долго ждала, но этот день окончательно перевернул ее жизнь.

Придя к Генри, она страстно обняла его и сказала:

– Сын мой! Как ни грустно, но я вынуждена поступить с тобой жестоко – меня заставляет сделать это любовь к тебе. Ты должен ясно понимать это.

– О, мама, – сказал маленький мальчик, и его глаза наполнились слезами, – пойми меня, пожалуйста, я же дал слово папе.

– Пожалуйста, Генри, не говори мне о папе. Бывают дни, когда память о нем приносит больше страданий, чем обычно. Я знала его больше, чем ты, дитя. До твоего рождения мы провели вместе много лет, и горе, которое ты испытываешь из-за потери папы, ничто по сравнению с моим горем.

– Мама… тогда… это из-за него, ты же понимаешь…

– Ты устал, сын мой, от разговоров на эту тему, – прервала она его. – Бог свидетель, я устала не меньше. Давай не будем больше испытывать терпение друг друга. Иди в свою комнату, а я пришлю к тебе аббата Монтагю.

– Пожалуйста, мама, не надо. Я ничего не могу поделать… Пойми же наконец меня…

– Иди, сын мой. Выслушай аббата, а потом дай мне твой окончательный ответ.

– Я не скажу ничего нового…

Она мягко оттолкнула его от себя, как обычно в таких случаях, утирая глаза.

Он пошел в свои покои, и тут же появился аббат. Утомленно слушая наставления духовника, мальчик все сильнее утверждался в нежелании изменять вере, в которой был крещен, и слову, данному отцу.

– Сердце твоей матери, королевы, будет разбито, – предостерег напоследок аббат. – Я даже боюсь подумать, каково будет ее решение!

– Я ничего не могу поделать, – ответил мальчик. – У меня может быть только один ответ.

Аббат ушел от него и направился к Генриетте-Марии, сидевшей со своей младшей дочерью в комнате последней: они шили алтарное покрывало для монастыря в Шайо.

– Ваше величество, – обратился Монтагю. – Боюсь, что у меня для вас только плохие новости. Мальчик продолжает упорствовать в ереси, все более превращаясь в закоренелого еретика.

Генриетта-Мария встала, уронив алтарное покрывало на пол. Дочь увидела, как пунцовая краска разливается по лицу матери, как, скрестив руки, она разражается криком: