Принц

Райз Тиффани

Кингсли вернулся в тот момент, когда отец Генри с улыбкой обратился к Сорену и Мари-Лауре.

– Пусть Господь Всемогущий, с этими словами благословения, объединит ваши сердца в нескончаемую связь чистой любви.

Собравшиеся студенты и священники, единственные гости пропели в унисон торжественное, - Аминь.

Аминь... да будет так.

Только Кингсли и Сорен не произнесли аминь.

Отец Генри кивнул Сорену, который взял Мари-Лауру под руку. И вместе они покинули часовню. Впервые за этот адский день, Кингсли ощутил милосердное

прикосновение Бога. По какой-то причине - уместной или по требованию жениха – между новобрачными не было никакого поцелуя.

Кингсли шел свинцовой поступью позади отца Генри к притвору. Сорен и Мари-Лаура ждали в тени у двери. Сорен снял пиджак и отдал его Мари-Лауре. Будто он отдал ключи от своего королевства, она не могла перестать улыбаться от еще большей любви и благодарности. Кингсли тошнило от одного её вида.

– Отец Генри, не отведете ли вы ее в нашу комнату?
– спросил Сорен, Кингсли ждал у гробницы Девы Марии.

Шок промелькнул в широко распахнутых янтарных глазах Мари-Лауры. Сорен успокоил ее страхи улыбкой.

– Я скоро приду, - пообещал он. Ее улыбка вернулась, отец Генри накинул на нее еще одну накидку и вывел девушку на холод.

Почти минуту Сорен и Кингсли стояли, не говоря ни слова, пока студенты и остальные священники выходили из часовни на улицу. Ни один из них не высказал поздравлений Сорену. Ни один даже не взглянул в их сторону. Зависть... всеми ими руководила зависть. Одна идеальная девушка появилась среди них и все ее обожали. Но все же она выбрала того, кого все они боялись. Последним вышел Кристиан, друг Кингсли, он повернулся и посмотрел на него.

– С тобой все в порядке?
– губами произнес Кристиан, не удостоив Сорена взглядом.

Кингсли кивнул. Кивок был ложью.

– Нет.
– Наконец заговорил Сорен, как только они остались наедине в часовне. –Нет. Не в порядке.

– Я сделал это для нас Кингсли, - сказал Сорен.

– Хотел бы, чтобы ты не делал этого.

– Это поможет нам.

Кингсли выдохнул, и вышедший воздух стал плотным на холоде. Он выглядел так, будто дышал огнем.

– Она не наша. Помнишь нашу мечту? Девушка безумнее, чем мы оба взятые. Зеленые волосы и черные глаза.

– Черные волосы и зеленые глаза, - исправил Сорен.
– Неукротимая.

– Но не приручаемая.
– Кингсли вспомнил каждое слово из их мечты.
– Мы собирались разделить ее.

– Потому что одного мужчины ей никогда не будет достаточно.

– Несвятая Троица.

Как только последний студент покинул часовню, Кингсли взял Сорена за руку.

– Ты знаешь, что я из богатой семьи. И как ни старался, мой отец не смог зачать еще одного сына. В возрасте двадцати одного года я получу доступ к своему трастовому фонду. Но если я женюсь, я унаследую его немедля.

– Ты женился на моей сестре, чтобы получить свои деньги?

– Нет.
– Сорен повернулся и посмотрел Кингсли в глаза.
– Я женился на ней, чтобы они были у нас. У меня и у тебя. И у нее, конечно же.

Я знаю, как сильно ты ее любишь, как сильно ты скучал по ней. Теперь мы все можем быть вместе.

– Она думает, что ты любишь ее.

– Она поймет. Если она наполовину умная и понимающая как ты, она увидит разумность в этом соглашении.

Глаза Кинглси округлились. Понимающая и умная? Эти слова произнес Сорен? Сколько раз Сорен удерживал его и с презрением шептал, каким никчемным был Кингсли, каким бесполезным? Сорен по-настоящему в это верил?

– Она моя сестра.

– Знаю. И я знаю, как ты заботишься о ней. У меня нет намерений...
– Сорен замолчал, и слова, которые он не произнес, сказали все, что нужно было услышать Кингсли.

– Ты не будешь?

– Я не могу... Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой. – Впервые за несколько дней на его губах появилась едва заметная улыбка.

– Ты можешь...
– он мог, если причинит боль Мари-Лауре. Если будет обращаться с ней, как и с Кингсли с насилием и пренебрежением, избивая ее и унижая, подвергая каждому виду сексуальной деградации, тогда они бы могли стать любовниками. Но только потом.

– Я не буду. Она меня не интересует в таком плане. Только ты.

Надежда наполнила сердце Кингсли.

– Только я? Почему?

Легкая улыбка Сорена расползалась по всему его лицу. Кингсли едва мог дышать от этого зрелища. Даже Мари-Лаура, пылающая от любви и свадебного сияния, не выглядела так прекрасно как эта улыбка.

Сорен ласково прижался ладонью к левой щеке Кингсли, и он закрыл глаза, наслаждаясь единением кожи Сорена и своей. Сколько еще пройдет времени, прежде чем он снова ее почувствует?

– Ты еще спрашиваешь?
– прошептал Сорен.

– Да.

Сорен больше не говорил, но Кингсли ощутил прикосновение его губ к своим. И тогда он понял истину. Сорен не женился бы на Мари-Лауре если бы любил ее. Сорен женился на Мари-Лауре потому, что любил его.

Кингсли ощутил нежелание Сорена, когда тот отстранился. Подобный поцелуй всегда был предшественником бурной ночи. Страстный Кингсли не знал страсть, пока не приехал в католическую школу и не узнал о страстях Христовых. Страсть до Сорена едва ли ассоциировалась с похотью, сексуальным голодом и удовольствием. Теперь она вышла на новый уровень, обрела истинное значение. Теперь страсть была тем, что он испытывал к Сорену. И страсть была тем, что Сорен делал с ним.

– Я должен идти, - сказал Сорен и Кингсли открыл глаза.

– Я понимаю.

– Я знал это. Она тоже поймет... так или иначе.

– Ты расскажешь ей о себе?
– спросил Кингсли.

– Она твоя сестра. Ты сам как думаешь? Сказать ей? Или нет?

Мари-Лаура будет раздавлена, узнав за какого человека она вышла замуж, но еще больше будет раздавлена, если он не прикоснется к ней не объяснив почему.

Перед Кингсли стоял выбор. И он знал правильный ответ.

– Не говори ей, - сказал он.
– Не сейчас.