Принцесса и мальчишки
Шрифт:
— Да он, похоже, заболел!
— Почему именно Лясковской? Потому что она не выносит нашего класса, что ли? Да ведь это верный способ от всех нас избавиться!
— Вообще зачем признаваться? Пока мы не признаемся, нам ничегошеньки не грозит, ведь доказать-то нельзя!
— Просто псих! К доктору ступай!
— Очнись, Бальцерек! Глотни холодной водички!
— Матерь божья, что с ним творится?
Девятый окружил Бальцерека. На него вовсе не злились. Он предложил нечто столь абсурдное, что класс был просто ошарашен. Как
— Тихо! — сказал наконец Бальцерек. — Надеюсь, я имею право что-то предложить, ведь, в конце концов, я придумал всю эту аферу. Ну, так или нет?
— И что ты предлагаешь? — спросила Овчаркувна.
— Я уже сказал.
— Слушай, Бальцерек, — ласково начал Польдек Мучка. — Ну конечно, можно сегодня же покончить с картинами. И сделать это эффектно. К примеру, написать записку, что картины спрятаны во всех классах под кафедрой, и подбросить ее сторожу. Еще и развлечение будет во время большой перемены, когда все начнут выволакивать картины из тайников… Ну как, согласен?
Все напряженно ждали. И тогда Бальцерек сказал нечто совсем уж абсурдное:
— Нет, речь ведь не о том, как выпутаться из всей этой истории. Я хотел, чтобы мы Лясковской… сюрприз сделали. Ну, подарок такой, именно сегодня! Сами, мол, признаемся…
— Ну нет! Это уже ни на что не похоже! — простонал Пилярский, и все печально покачали головами, явно сомневаясь в умственных способностях Бальцерека.
— Слушай! Запомни одно: ради своих идиотских сюрпризов ты не имеешь права подставлять под удар весь класс. Ясно? — резко подытожил Эдек Яблонский.
— Да, подставлять класс под удар я права не имею, — на удивление спокойно согласился Бальцерек, отстранив всех стоявших рядом, сел и снова углубился в учебник истории.
Могло показаться, что на этом поставлен крест. Девятый смотрел на Бальцерека с видимым беспокойством, но случившееся даже не обсуждали вслух, чтобы не навлечь беду. Так, при тяжело больном никогда не говорят о его болезни.
Когда раздался звонок на перемену, Бальцерек подозвал к себе Эдека Яблонского и еще двоих мальчишек.
— Вы можете что-то сделать для меня? — спросил он.
— Спрашиваешь!
— Освободить тебя от урока? Хочешь уйти домой?
— У тебя какое-то дело?
— Неприятности? Может, требуется кому-то всыпать?
— Нет. Сделайте это для меня — оставьте в покое Павиана.
— Что?
— Ничего особенного. С сегодняшнего дня оставим Павиана в покое. Вместе с его дурацкими стихами, калошами и тупой физиономией. Идет?
— Опять двадцать пять, — буркнул Мучка. — Я уж думал, у тебя прошло, а ты снова за свое. Если не картины, то хотя бы спокойствие Павиана должно быть сюрпризом для Лясковской, так?
— Вот именно. Но я ведь ясно говорю, сделайте это для меня. Можете?
Все переглянулись.
— Если это доставит тебе удовольствие и
— Бальцерек! А может, ты готовишь какую-нибудь серьезную каверзу? — вслух предположил Гайда. — Тогда я мог бы еще понять: ради большего стоит отказаться от меньшего!
— Понимай как хочешь! — ответил Бальцерек. — Ну что, договорились Павиана оставить в покое? — обратился он к ребятам. — Яблонский, твое мнение? Это ведь по твоему ведомству.
— Если у тебя и в самом деле какой-то план… И если это так необходимо… Что ж, согласен. Я могу прервать опыты с Павианом. Напоследок только сыгранем сегодня в коридоре в футбол с его калошами.
— Нет. Никаких игр, конец. Отправляйся, Польдек, к Павиану и объяви ему об этом, — распорядился Бальцерек. — Только если он скажет, что мы, мол, струсили, и все такое, смотри не поддайся на провокацию и не стукни его, идет?
— Попробую, — хмуро ответил Мучка, — но это будет нелегко!
— Скажи все это Павиану таким сладким голосом, чтобы у него мурашки забегали! — прибавил Яблонский. — Он же не поверит, что мы в самом деле отказываемся человека из него сделать…
Бальцерек подумал и подозвал Фелю Гавлик:
— Феля, пойди с Польдеком к Павиану. Он влюблен в тебя, и, если там будешь ты, он поверит.
— Если велите — пойду, — согласилась Феля. — Хотя мне на рожу его смотреть противно!
Они пошли. Вернулись довольно быстро. Феля была мрачная.
— Ну и что? — спросил Яблонский. Эта история явно начинала его забавлять, других тоже.
— Павиан чуть в обморок не упал. Глянул на нас, вращая глазами, и сказал, что все равно от мести за прошлое не откажется, — рассказывал Мучка. — Но потом пожал Феле руку и пообещал стихи ей написать!
Войцех Антоний с сочувствием посмотрел на Фелю и бросил Бальцереку с упреком:
— Вот тебе. Бедная девочка! Первая жертва глупых твоих замыслов.
В недобрый час произнес он эти слова — «первая жертва». Ох, в недобрый. Жертвы последовали одна за другой с неожиданной быстротой.
Второй урок начался точно вовремя, пани Лясковская вошла в класс вместе со звонком. Она была в темных очках и выглядела постаревшей. Девятый встал, и дежурная Феля Гавлик с изысканной вежливостью произнесла:
— Здравствуйте, пани Лясковская! Мы рады вашему выздоровлению и… вообще…
— Садитесь, — сказала учительница. — Я не совсем выздоровела, но будем надеяться, что до каникул как-нибудь дотяну.
— Всего месяц остался! — отозвался Бальцерек, словно желая успокоить, подбодрить кого-то.
— В самом деле, — буркнула Гжибовская. — До лета бы…
Пани Лясковская уже сидела за столиком. Она подняла голову и словно бы на мгновенье задумалась.
— До лета бы… — повторила она. — До лета бы! Это ужасно…