Принцип мести
Шрифт:
– И все равно любовь между мужчиной и женщиной несет на себе печать греха. Я не могу понять, почему. А что касается напутствия праотцам, то как быть с теми девственниками, которые в количестве ста сорока четырех тысяч первыми попадут на небо? Они не нарушили волю Отца? Опять же праведники, не знавшие плотской любви, имеют жизнь вечную в обход остальных.
Игнатий поморщился, словно от выстрела радикулита в поясницу, и сказал:
– На этот счет есть одно предположение. Один известный мистик полагает, что гениталии появились у человека вследствие грехопадения, в эдемских телах их не было и после воскрешения не будет. Отсюда их мерзость в глазах Господа. Но он не мог оставить Адама и Еву бездетными и смирился с греховными орудиями любви.
– Следовательно, Христос
– Не знаю, – вздохнул Игнатий. – Змий возбудил в Еве блудное зжигание. Зачатие осуществляется во грехе.
– Согласно каббале Ева имела интимное сношение со змеем, – сказал Илия. – Буддизм облагораживает эту сторону жизни. И в этом плане он мне понятнее, ближе христианства и иудаизма. Мне кажется, обещанный Иисусом Утешитель восполнит этот пробел и тем самым окончательно примет на себя всю тяжесть смертной природы.
– Он и так принял всю полноту человечества, иначе был бы невозможен его искупительный подвиг и крестная смерть с последующим воскресением, – возразил Игнатий.
– Тогда зачем второе пришествие, если все земные дела завершены и путь пройден до конца? – спросил Илия, и глаза его застыли в напряженном ожидании.
– Как сказано в Библии, Иисус, обращаясь к своим ученикам, рек: «Когда же приидет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину; ибо не от Себя говорить будет, но будет говорить, что услышит, и будущее возместит вам». Посредством Утешителя, Духа Святого, мир должен определиться к своему окончательному образу и восхотеть в Царство Божие.
– Значит, второе пришествие уже состоялось? – все так же безотрывно глядя в глаза Игнатию, спросил Илия.
– Никак. Больше ничего не скажу.
Илия некоторое время сосредоточенно выковыривал из остывающего кострища обуглившиеся картофельные клубни. Потом, разломив пополам один из них, откусил и произнес:
– Мне кажется, Христос во втором пришествии будет иным. Страдающий Бог не сдвинет этот мир с мертвой точки. Скорее это будет бог чудесный, близкий к танцующему божеству вроде ницшеанского Заратустры. Он обратится к людям на религиозном эсперанто. Разумеется, он будет любить женщину. Возможно, это будет падшая женщина, даже, вероятнее всего, блудница, как Мария из Магдалы. Он не станет рассказывать притчи – его коньком будут анекдоты. Он заставит людей улыбаться, а значит, верить. Это будет бог радости, который щедро поделится ею со всем миром.
– Кая житейская сладость пребывает печали непричастна? – скептически заметил Игнатий, укладываясь спать.
– К сожалению, это так, – согласился я, следуя его примеру. – Даже эросу, одной из самых утонченных радостей, глубоко присущ элемент тоски. Мысль не моя. Но хорошо сказано.
– Иисус не был знаком с этой тоской. Но должен был познать ее, – убежденно проговорил Илия, продолжая «ощупывать» картошку губами. – Иначе прав Эриугена, отрицавший пол Христа в прославленном после воскресения теле Спасителя...
Игнатий не ответил ему, очевидно, считая продолжение разговора на эту тему лишенным смысла. Я, чтобы сгладить возникшую неловкость, решил закончить нашу ночную беседу нейтрально:
– О чем еще можно спорить в горах, особенно на Тибете, как не о Боге?
– Хотите анекдот? – предложил Илия.
– Почему бы нет?
– Скажите, Бог есть? Бога нет. А когда будет, не подскажете?
Я из вежливости хмыкнул, услышав этот по меньшей мере странный диалог из уст христианского миссионера и почему-то вспомнил характеристику, которую дал Илия новому мессии. Неужели и в самом деле в перерывах между своими чудесными делами он будет рассказывать анекдоты? И они войдут в текст Священного Писания на правах новейшего завета? Отцы церкви утверждают, что Библия до века завершена. Я же в этом не уверен. Да и что мы называем Библией? Армяне, принявшие христианство раньше нас, причисляют Апокалипсис к книгам, каноническое значение которых сомнительно. Апокрифические евангелия в большинстве своем остались невостребованы, а скольких откровений, помимо книги святого Иоанна Богослова, мы лишены?
Я знал:
Засыпая, я вспомнил трехстишие – не помню чье: «Только по тому, как гаснут и загораются звезды, вижу, как кот идет по ветви».
Последующие десять дней пути были особенно трудны: нам приходилось карабкаться по горным кручам, преодолевать расщелины в скалах, по шатким акведукам перебираться через пропасти, на дне которых пенились бурные потоки, сбегающие с заснеженных вершин Тибета. Неописуемые красоты здешних мест стоили того. Но все чаще мне приходилось задумываться не об эстетической или познавательной стороне нашего путешествия, а о его конечной цели. Что ждет нас? Бои без правил, в которых нам предстояло принять участие, без всякого сомнения, были жестокой забавой. Поэтому я заранее готовил себя к худшему. Самое главное, что мне и моему другу Игнатию надо было в себе преодолеть, выходя на ринг, это не страх – я хорошо понимал это – а собственную законопослушность, которую в нас вдалбливали десятилетиями воспитатели, педагоги и наставники. Цивилизация привила нам множество предрассудков и табу, от которых следовало решительно избавляться, потому что в горах действует только один закон – закон гор. Безотчетная боязнь отступить от общепринятых правил и моральных норм, когда на тебя нападают с целью убить, ложное благородство, упование на какую-то высшую справедливость, силы добра, которые не дадут победить силам зла, ожидание помощи извне, которое, как считают психологи, обнаруживается в структуре сознания и ментальности современного человека – вот что представляло для нас главную опасность. Здесь не было никаких запретов, и полагаться каждый из нас мог только на самого себя.
Игнатий, по-видимому, тоже понимал, на что шел, и как человек разумный, отдающий себе отчет в своих поступках, не питал никаких иллюзий.
– Каюсь, о богочеловеке придется на время забыть, – сказал протоиерей, когда я поделился с ним своими мыслями, – и вспомнить о человекозвере...
Наконец настал тот день, когда мы вышли на горное плато в верховьях реки Нмайки, где увидели величественный буддийский храм, обнесенный монастырской оградой, а чуть ниже – развалины древнеримского колизея с полуосыпавшимися кольцеобразными рядами каменных кресел и ажурной стеной с зияющими глазницами приземистых арок и окон.
Это невозможно, подумал я. Как могла пересечься история Рима с обособленной жизнью тибетских монахов здесь, высоко в горах, можно сказать, в самом сердце Азии?
Словно отвечая на мой вопрос, Илия произнес:
– Редкое соединение двух великих культур. Здесь когда-то останавливались на постой послы из Римской империи, следующие сухопутным путем через северную Бирму в Китай. Это их рабы построили колизей, чтобы скоротать время в привычных для плебеев и патрициев кровавых зрелищах. Перевал был занесен снегом, поэтому им пришлось ждать до весны, когда снег растает и горные тропы освободятся ото льда. Это было в девяносто седьмом году нашей эры. В свите послов, возможно, находились первые христиане. К сожалению, упоминаний о них я не обнаружил.
Илия еще раз развернул парабаик, чтобы окончательно свериться с маршрутом по карте, и убежденно произнес:
– Да, это здесь. Мы пришли.
На территорию монастыря мы проникли беспрепятственно – никто не остановил нас, никто не поинтересовался, кто мы и откуда и что нас сюда привело, хотя видели нас многие, и в их числе насколько монахов, которых мы узнали по оранжевым одеяниям. Создавалось впечатление, будто пагода охраняется только скульптурными изображениями, характерными для буддийских культовых сооружений – духами пантами и чинте, мифологическими львами, стерегущими вечность. В башне многоярусной и «многокрылой» пагоды мы не встретили никого – лишь статуя Будды взирала на нас с высоты своего трехметрового роста.