Принцип мести
Шрифт:
– Ты совсем обезумел, – прошептала Даша. – Разве можно т а к себя вести?
– Я ничего не помню. Ничего.
– Я никогда не испытывала такого блаженства. Ты меня просто растоптал. Как разъяренный бык. Я не смогу завтра ходить, во мне все кричит от боли. Агрессор... Ты изнасиловал каждую клеточку моего организма.
– Извини. Я был груб с тобой.
– Я отдала бы полжизни, чтобы еще раз испытать хоть что-то подобное.
Даша прижалась губами к моему плечу.
– У тебя с н е й ничего не было? – вдруг спросила она.
– У меня никогда и ничего с ней уже не будет, – сказал я и просунул ладонь меж ее сомкнутых бедер, обволакивающая теплота которых казалась такой желанной, а поверхность нежно-бархатистой,
Утро следующего дня выглядело мрачным, как нордический пейзаж, несмотря на синь бескрайнего неба и солнечное обрамление гор. Я чувствовал себя так, точно мне предстояло выбрать наиболее приемлемый для меня вид казни: четвертование, повешение или расстрел. Бросить все и бежать? А вдруг слова Миледи – чистый блеф и честно заработанные на ринге деньги уже почти у меня в кармане? Мне оставалось только сразиться с Эрнстом-киллером. Тогда, вне зависимости от исхода этого поединка, я получал как минимум сто тысяч долларов (как известно, сумма призовых была удвоена), которые могли решить все наши проблемы. Да, именно все, за исключением одной: ни я, ни кто-либо из моих друзей по-прежнему не знал точного местонахождения Богуславского и не имел ни малейшего понятия, как его установить. Если он здесь, то почему скрывается? Если же его здесь нет, то где он? Не выяснив этого, мы не могли вернуться в Россию и тем более рассчитывать, что кто-либо сможет поручиться за нашу безопасность.
– Сегодня я никуда не пойду, – сказала Даша. – Весь день проведу в постели. Не могу видеть, как ты дерешься.
– Правильно. Побудь с Игнатием. И постарайся никому не открывать до моего прихода.
После проведенной с ней ночи я уже не опасался подвоха с ее стороны.
Я заглянул в спальню, где почивал протоирей, и застал его не просто бодрствующим, но делающим утреннюю гимначтику.
– Вот, корячусь, как могу, – виновато пояснил он. – Раб божий.
– Так держать. Как говорил один зэк, мы еще сделаем пропеллер из бензопилы «Дружба», чтобы улететь к чертовой матери. Настал решающий момент.
– Я хотел бы пойти с тобой.
– Не сегодня, Игнатий. Мне будет спокойнее, если вы с Дашей останетесь здесь. С этим я как-нибудь сам разберусь.
– Ни пуха.
Мы обнялись. Поцеловав на прощание Дашу, я вышел из номера и лицом к лицу столкнулся со своей дурищей, шествовавшей в сопровождении какого-то жиголо по ковровой дорожке коридора. Брови Светланы, как две испуганные чайки, взметнулись вверх.
– Ты?!
От нехватки воздуха она впала в немоту.
– Здесь? – наконец выдавила из себя Светлана.
– А где же мне еще быть? – невозмутимо ответил я. У меня не было ни времени, ни желания вступать с ней в разговор, а тем более вспоминать общих знакомых и грустить о тех временах, когда я безропотно следовал за ней повсюду, за исключением уборной, и сдувал пылинки с ее авто. Поэтому я не стал ждать, когда она опомнится и целенаправленно рванул вниз, к выходу, к фуникулеру.
После полудня я уже был в колизее, где собралась огромная толпа. Даже в VIP-ложе яблоку негде было упасть из-за большой скученности особо важных персон. На задних рядах и в проходах зрители, плотно сомкнув свои ряды, стояли чуть ли не на головах сидящих на скамейках и ступеньках счастливчиков, сумевших урвать себе место поближе к арене. Ажиотаж вокруг четвертьфинальных поединков был невероятный. Но как я ни всматривался в переполненные трибуны, Богуславского в этом скопище обнаружить не мог.
Заканчивался последний поединок между животными – на арене панкратиона сцепились две собаки. Тигровый алабай мертвой хваткой стиснул
Внезапно шум стих. Судейская коллегия, вернувшись после небольшого перерыва «к барьеру», о чем-то тихо совещалась, монах с пат ма джи скучал в ожидании начала четвертьфинала, судья на ринге, облаченный в непробиваемый шлем и жилет-боди, ходил взад-вперед по арене, постукивая себя резиновой дубинкой по ляжкам. Как-то не верилось, не укладывалось в голове, что все это каким-то образом связано со мной. Неужели это мне предстоит сейчас драться в клетке с Эрнстом-киллером, и мы, обливаясь кровью, брызгая слюной и изрыгая проклятия, под завороженными взглядами толпы будем убивать друг друга? Словно в подтверждение этой чудовищной мысли (проснись наконец, проснись!) ко мне подошел мой соперник и, дурашливо морщась, сказал:
– Я уложу тебя на шестой минуте. Шестьдесят шестым приемом из моей книжки.
– Не читал, – рассеянно ответил я. – Но обязательно прочту.
– Ну это вряд ли, – усмехнулся «писатель» и, поправив свое трико в промежности, отошел в сторону. Худой, костлявый и жилистый, он был похож на учителя фехтования.
Я подошел к судейскому столику и взял с него экземпляр книги Эрнста-киллера. Описанный им способ убийства под номером 66 предусматривал удушение шнурком ботинка, галстуком или цепочкой из драгметалла.
– Да он просто пижон, – пробормотал я.
– Что-нибудь желаете? – спросил угловой рефери по-английски.
– Нет, – сказал я по-русски и встретился глазами с Ирокезом. Вождь краснокожих величественно возвышался в переднем ряду. Он медленно кивнул мне и закрыл глаза, как бы повторяя про себя какое-то древнее заклинание. С ним рядом сидел Спокойный, вяло помахавший мне рукой. Им предстояло драться завтра. Мне сейчас. «Иго мое благо и бремя мое легко...»
Наконец мы вышли на ринг – я и Эрнст-киллер. Он немного бравировал, хотя уже не так уверенно и развязно, как за несколько минут до начала поединка. Прозвучал гонг, и колизей начал медленно, затем все быстрее и быстрее вращаться, звуки соединились в какой-то сплошной трудноразличимый гул; все это перестало для меня существовать, все, кроме нескладной фигуры в черном трико.
С самого начала я избрал тактику уклонения от прямых атак – «качание маятника» – и старался избегать лобовых столкновений. Эрнст-киллер тоже осторожничал и не шел на обострение. Мы обменялись несколькими «декоративными» ударами – я достал его «кнутом» (хлестом, внешней стороной кулака по скуле), он провел мне в грудь «Глаз Феникса» – удар вертикальной ладонью с сомкнутыми костяшками пальцев. Все остальное время мы танцевали на ринге, приноравливаясь друг к другу и практически не атакуя ногами. На арену полетела кожура от бананов. Зрители были недовольны. Плевал я на зрителей.
В какой-то миг в поле моего зрения попало перекошенное криком лицо Светланы. «Эрнст, мочи его!» – визжала она. «Сучка», – подумал я и вновь сосредоточился на поединке.
Мой противник, вняв зову страждущих масс, стал проявлять большую активность и, приняв жесткую J-образную стойку, пошел в наступление. Я не поддался на эту провокацию и продолжал уклоняться от его прямых атак, используя принцип тысячи катис, то есть минимума искусной мощи против максимума грубой силы, о котором рассказывал мне Спокойный. Несколько раз мне удалось удачно отразить его «тайские» удары ногой, которые он наносил мастерски, почти без подготовки, отбрасыванием, с помощью приема «Плавающий дракон играет на воде» – я нырял под его руку и придавал ей рукой ускорение. Банановой кожуры становилось все больше. Недовольство толпы усиливалось. В гробу я видел эту публику: идти у нее на поводу я не собирался.