Принцип Полины
Шрифт:
– Фатима Лазиз, – старательно расшифровал я, чтобы рассеять ощущение двусмысленности, непонятной одному мне. – Мошенничество со страховкой, так?
Я ткнул пальцем в каракули на карточке. И тут Полина закрыла книгу которую я собирался подписать, и посмотрела мне прямо в глаза:
– Куинси… могу я вас кое о чем попросить?
Не передать, как я себя почувствовал. Впервые в жизни мне понравилось мое имя в устах женщины. Она произнесла Квинси — на американский манер, а не Коинси или Кинси,
– Кое о чем… не совсем обычном.
Я тупо ответил: мол, да, пожалуйста.
– Предупреждаю: это очень личное.
Она чуть отодвинулась на стуле, наклонилась и сунула руку под твидовую юбку. Не успев толком понять, что происходит, я увидел промельк бело-синего шелка между ее лодыжками и лодочками. В следующее мгновение она снова обулась, а ее пальцы нырнули в карман моего пиджака.
– Пять минут двенадцатого, идемте! – прокричала мадам Вуазен из задней комнаты. – Сейчас, только найду ключи…
– Вы не обязаны соглашаться, – прошептала Полина, глядя на меня в упор. – Но я не могла упустить шанс.
Я сглотнул, видя себя словно со стороны: естественный, взволнованный, добрая душа.
Не очень зрелый, но открытый для всех предложений.
– Вы моя единственная надежда, – зачастила она.
– Ой ли? – усомнился я: сработал рефлекс галантности.
Я чувствовал бедром ее пальцы и уже не мог совладать с желанием. В порыве неуместной стыдливости я пожалел, что не положил презервативы в другой карман. По-прежнему не двигаясь, она продолжала совсем тихо:
– Мой любимый сидит в предварительном заключении. Это он будет вас интервьюировать. Он отказывается от свиданий со мной, с тех пор как его посадили… Он уверен, что ему светит десять лет, и хочет, чтобы я его забыла.
В висках стучало. Я кивнул с подобающим случаю выражением лица, которое можно было истолковать как угодно. Итак, чистое наслаждение было лишь моей фантазией и кончилось пшиком. Я был разочарован и глубоко уязвлен собственным заблуждением.
– Полина, присмотрите за пирогом, еще десять минут.
– Не беспокойтесь, Жанна! – крикнула Полина в сторону кухни, по-прежнему сжимая пальцы в моем кармане.
Потом повернулась ко мне и продолжила на три тона ниже, со слезами на глазах: – Как можно забыть человека, которого любишь? Его голос, его улыбку, его кожу… Скажите ему, что я не могу Не могу и не хочу. И… передайте ему… сувенир, – добавила она, убирая руку. – От вас, я думаю, это будет иметь смысл. Во всяком случае, вес. Вам это не слишком неприятно?
Ее умоляющий взгляд потряс меня еще сильнее, чем сама ситуация. Я сказал: «Конечно, нет», удержав просившееся на язык «с удовольствием». Она кивнула, отвернулась, взяла «Шамони-оранж» и надкусила его широко, как яблоко. Крошки глазури посыпались на книгу, которую я не успел подписать.
– Он не отвечает на мои письма, – снова заговорила она с полным ртом. – Но это ведь сильнее слов, правда?
Я не отрицал. Шелковый комочек в глубине моего кармана
– Надеюсь, я вас не обидела, – спохватилась она.
Да, пожалуй, это было слабо сказано.
Она уточнила:
– Как писателя.
Сказав, что это сильнее слов.
– Нет, нет.
– Вы славный. Не знаю, что со мной, я должна бы сгорать со стыда. Просить мужчину о такой услуге…
– Что вы, пустяки, – отмахнулся я, силясь совладать с эрекцией, ибо мне, увы, ничего не светило.
– Спасибо. Правда, спасибо, Куинси. Я останусь здесь, все приготовлю, буду ждать вас.
Я для приличия съел «Шамони-оранж». Мне было горько, потому что из-за меня глаза женщины никогда не горели таким нетерпением.
– Мы уходим! – В комнате появилась хозяйка в пуховике и со связкой ключей. – Вы закончили?
Я быстро нацарапал однотипные дружеские пожелания на трех последних экземплярах для женского отделения, взял свою парку и послал Полине красноречивый взгляд: «Можете на меня рассчитывать». Она встала, чтобы пожать мне руку. Разрез ее твидовой юбки лишь чуть-чуть разошелся, но мысленный образ наготы вызывал жжение внизу живота.
– Вы, похоже, не в форме, – огорошила меня мадам Вуазен, уже надевшая свой колпак гномика.
– Что вы, что вы, наоборот.
Я надел парку, повернувшись к ней спиной, чтобы скрыть упомянутую форму, и вышел вслед за ней в метель.
– Вроде поутихло, – объявила она бодрым тоном, держа коробку с моими книгами под мышкой.
Я кивнул, думая о другом. Я умирал от желания достать из кармана трусики и, спрятав в ладони, незаметно поднести их к носу. Но нет, на меня возложена миссия. Я должен передать послание лично в собственные руки. А почтальоны никогда не вскрывают писем.
Однако же надежда, которой я стал для Полины, оказалась сильнее разочарования. Послужить посредником, исполнителем желания женщины – это было мне в новинку. И, я вынужден был это признать, искушение не представляло никакого риска. Положа руку на сердце, я ведь прекрасно мог бы не передавать послание заключенному и оставить при себе трусики, которые остались бы тогда непрочитанным письмом. Тем самым я, в сущности, только поддержал бы мужественное решение узника, желающего избавить свою возлюбленную от мук безысходной страсти. Решение, которое я бы подтвердил Полине в интересах их обоих. После чего мне бы оставалось постараться утешить ее по мере сил, чтобы смягчить удар. Дурные мысли бальзамом подпитывали мою чистую совесть.
– Она говорила вам о Максиме? – осведомилась мадам Вуазен.
Так я узнал имя адресата. Не дав мне ответить, она вздохнула, трогая машину с места:
– Вы их последний шанс. Я полагаюсь на вас. Не знаю, сказала ли она вам, но это ему вы обязаны премией.
«Дворники» вяло гоняли по стеклу туда-сюда снежную кашу. Придерживая стоявшую на коленях коробку книг, я боролся с «Шамони-оранж», подкатывавшим к горлу на каждой колдобине. Мадам Вуазен дала мне прочесть три десятка отпечатанных листков, чтобы я познакомился с моей публикой. Это была анонимная анкета, которую заполнили желающие.