Припадок
Шрифт:
– Пойдем отсюда!
– сказал он, дернув художника за рукав.
– Погоди, дай кончить.
Пока художник и медик кончали кадриль, Васильев, чтобы не глядеть на женщин, осматривал музыкантов. На рояли играл благообразный старик в очках, похожий лицом на маршала Базена; на скрипке - молодой человек с русой бородкой, одетый по последней моде. У молодого человека было лицо не глупое, не испитое, а наоборот, умное, молодое, свежее. Одет он был прихотливо и со вкусом, играл с чувством. Задача: как он и этот приличный, благообразный
Если бы на рояли и на скрипке играли люди оборванные, голодные, мрачные, пьяные, с испитыми или тупыми лицами, тогда присутствие их, быть может, было бы понятно. Теперь же Васильев ничего не понимал.
Ему вспоминалась история падшей женщины, прочитанная им когда-то, и он находил теперь, что этот человеческий образ с виноватой улыбкой не имеет ничего общего с тем, что он теперь видит. Ему казалось, что он видит не падших женщин, а какой-то другой, совершенно особый мир, ему чуждый и непонятный; если бы раньше он увидел этот мир в театре на сцене или прочел бы о нем в книге, то не поверил бы...
Женщина с белой опушкой опять захохотала и громко произнесла отвратительную фразу. Гадливое чувство овладело им, он покраснел и вышел.
– Постой, и мы идем!
– крикнул ему художник.
IV
– Сейчас у меня с моей дамой, пока мы плясали, был разговор, рассказывал медик, когда все трое вышли на улицу.
– Речь шла об ее первом романе. Он, герой - какой-то бухгалтер в Смоленске, имеющий жену и пятерых ребят. Ей было 17 лет и жила она у папаши и мамаши, торгующих мылом и свечами.
– Чем же он победил ее сердце?
– спросил Васильев.
– Тем, что купил ей белья на пятьдесят рублей. Чёрт знает что!
"Однако же, вот он сумел выпытать у своей дамы ее роман, - подумал Васильев про медика.
– А я не умею..." - Господа, я ухожу домой!
– сказал он.
– Почему?
– Потому, что я не умею держать себя здесь. К тому же мне скучно и противно. Что тут веселого? Хоть бы люди были, а то дикари и животные. Я ухожу, как угодно.
– Ну, Гриша, Григорий, голубчик...
– сказал плачущим голосом художник, прижимаясь к Васильеву.
– Пойдем! Сходим еще в один, и будь они прокляты... Пожалуйста! Григорианц!
Васильева уговорили и повели вверх по лестнице. В ковре и в золоченых перилах, в швейцаре, отворившем дверь, и в панно, украшавших переднюю, чувствовался всё тот же стиль С-ва переулка, но усовершенствованный, импонирующий.
– Право, я пойду домой!
– сказал Васильев, снимая пальто.
– Ну, ну, голубчик...
– сказал художник и поцеловал его в шею.
– Не капризничай... Гри-Гри, будь товарищем! Вместе пришли, вместе и уйдем. Какой ты скот, право.
– Я могу подождать вас на улице. Ей-богу, мне здесь противно!
– Ну, ну, Гриша... Противно, а ты наблюдай! Понимаешь? Наблюдай!
– Надо смотреть объективно на вещи, - сказал серьезно
Васильев вошел в залу и сел. Кроме него и приятелей, в зале было еще много гостей: два пехотных офицера, какой-то седой и лысый господин в золотых очках, два безусых студента из межевого института и очень пьяный человек с актерским лицом. Все барышни были заняты этими гостями и не обратили на Васильева никакого внимания. Только одна из них, одетая Аидой, искоса взглянула на него, чему-то улыбнулась и проговорила, зевая:
– Брюнет пришел...
У Васильева стучало сердце и горело лицо. Ему было и стыдно перед гостями за свое присутствие здесь, и гадко, и мучительно. Его мучила мысль, что он, порядочный и любящий человек (таким он до сих пор считал себя), ненавидит этих женщин и ничего не чувствует к ним, кроме отвращения. Ему не было жаль ни этих женщин, ни музыкантов, ни лакеев.
"Это оттого, что я не стараюсь понять их, -думал он.
– Все они похожи на животных больше, чем на людей, но ведь они все-таки люди, у них есть души. Надо их понять и тогда уж судить..."
– Гриша, ты же не уходи, нас подожди!
– крикнул ему художник и исчез куда-то.
Скоро исчез и медик.
"Да, надо постараться понять, а так нельзя..." - продолжал думать Васильев.
И он стал напряженно вглядываться в лицо каждой женщины и искать виноватой улыбки. Но -или он не умел читать на лицах, или же ни одна из этих женщин не чувствовала себя виноватою - на каждом лице он читал только тупое выражение обыденной, пошлой скуки и довольства. Глупые глаза, глупые улыбки, резкие, глупые голоса, наглые движения - и ничего больше. По-видимому, у каждой в прошлом был роман с бухгалтером и с бельем на пятьдесят рублей, а в настоящем нет другой прелести в жизни, кроме кофе, обеда из трех блюд, вина, кадрили, спанья до двух часов...
Не найдя ни одной виноватой улыбки, Васильев стал искать: нет ли умного лица. И внимание его остановилось на одном бледном, немножко сонном, утомленном лице... Это была немолодая брюнетка, одетая в костюм, усыпанный блестками; она сидела в кресле, глядела в пол и о чем-то думала. Васильев прошелся из угла в угол и точно нечаянно сел рядом с нею.
"Нужно начать с чего-нибудь пошлого, - думал он, - а потом постепенно перейти к серьезному..."
– А какой у вас хорошенький костюмчик!
– сказал он и коснулся пальцем золотой бахромы на косынке.
– Какой есть...
– сказала вяло брюнетка.
– Вы из какой губернии?
– Я? Дальняя... Из Черниговской.
– Хорошая губерния. Там хорошо.
– Там хорошо, где нас нет.
"Жаль, что я не умею природу описывать, -подумал Васильев.
– Можно было бы тронуть ее описаниями черниговской природы. Небось, ведь любит, коли родилась там".
– Вам здесь скучно?
– спросил он.
– Известно, скучно.
– Отчего же вы не уходите отсюда, если вам скучно?