Пришелец
Шрифт:
Толпа молчала, и трудно было определить, на чью сторону склоняются ее симпатии. Все ждали, чем кончится эта перепалка, и, ощущая себя в относительной безопасности, просто исходили от любопытства. Это же чувство овладело и Дильсом, слушавшим Фарла. Сейчас можно было не грести: ветер гнал корабль ровно и сильно, так что он только слегка подрагивал от бивших в корму волн и поскрипывал основаниями мачт, укрепленных в дощатых гнездах на нижней палубе.
— Так чем кончилось? — спросил в конце концов Дильс, перебив Фарла на середине фразы.
— Не торопи меня, — остановил его тот, — если я сразу все выложу, то как мы дальше будем убивать время? Да и мне хочется потянуть удовольствие; я ведь до этого случая и понятия не имел о том, что, когда тебя слушают, — это так приятно!
Дильс
— В общем, гардар сказал: «Пятнадцать!», а потом добавил: «Дирхемов!» А за пятнадцать дирхемов ягненка не купишь, не то что раба!
— И что касс? — заинтересованно спросил Дильс.
— Касс спросил, не хочет ли господин получить такого сильного и красивого раба даром?
— И что?
— «Ты сказал!» — захохотал гардар и дал знак своей свите. Двое тут же подъехали к помосту, один снял с седла свернутый в кольцо аркан, взмахнул им над головой, и плечи пленника тут же захлестнула жесткая колючая петля, свитая из конского волоса. Маан напряг мышцы, петля скользнула вверх по лоснящимся от масла плечам, но тут же затянулась на его шее. Всадник дернул аркан на себя, пленник рухнул на колени, повалился вперед, перегнулся через край помоста и упал в пыль перед копытами лошади. Касс испуганно заколотил молоточком в железную тарелочку, толпа заволновалась, раздалась, пропуская к помосту вдруг возникших неизвестно откуда рослых черных молодцов в тюрбанах…
— Тюрбаны? Что такое тюрбаны?
— Это такие тряпки, обмотанные вокруг головы! — огрызнулся Фарл. — И вот эти молодцы в тюрбанах двинулись к помосту сразу с нескольких сторон, на ходу вытаскивая из-за поясов короткие кривые клинки. Но стоило одному из них приблизиться, как раздался короткий хлопок, и черный человек, широко раскинув руки, упал в пыль, а начальник гардаров поднес к своему носу пистолет, понюхал струящийся из ствола дым, сдул его и передал пистолет стоящему рядом всаднику, одетому победнее, очевидно, оруженосцу. Черные в тюрбанах замерли, над площадью повисла тишина, в которой удары деревянного молоточка по тарелочке звучали скорее не как приказ, а как просьба о помиловании. «Кончай стучать! — крикнул гардар. — Выводи всех, чтобы не тянуть время до темноты, потому что при свете факелов они будут смотреться просто скелетами!» И он опять громко и раскатисто захохотал на всю площадь. Касс угрюмо дал знак, ширмы за помостом раздвинулись, и по лесенке стали подниматься остальные пленники…
— И ты, Фарл? — сочувственно спросил Дильс.
— Я? — засмеялся Фарл. — Я лежал, уткнувшись носом в площадную пыль перед копытами коня, и она скрипела у меня на зубах и забивала перетянутую волосяной петлей глотку.
Ветер за бортами усилился, по палубе над головами прикованных гребцов затопотали босые ноги, мачты заскрипели в гнездах, принимая тяжесть множества матросов, карабкающихся на реи по туго натянутым вантам. В загонах вдоль бортов забеспокоились и заколотили копытами в доски стен и палубы кони.
Рысенок, уютно свернувшийся на скамье между Дильсом и Фарлом, потянулся, повел носом, прислушался, поставив торчком густые кисточки на кончиках ушей, скользнул в проход между скамьями, припал к доскам, замер на мгновение, молнией метнулся к основанию мачты и тут же встал на все четыре лапы, держа в зубах толстую черную крысу.
За те десять дней, пока Дильс оправлялся от раны в плече и привыкал к веслу и железному кольцу вокруг пояса, рысенок переловил почти всех крыс в трюме, так что теперь, засыпая, гребцы могли не беспокоиться, что крысы объедят их ноги.
Раз в день в трюм спускался Эрних. Он тоже проходил между рядами, перебрасываясь с каждым из прикованных одной-двумя фразами на его языке. Смазывал раны маслом, издающим резкий запах неизвестной Дильсу травы, и вливал в пересохшие губы по глотку прохладного терпкого настоя, утолявшего жажду и возникавшую порой нестерпимую боль в животе, в том месте, где ребра собираются в одну точку, наподобие лучей Синга.
Эрних говорил, что всех женщин и детей держат на верхней палубе, отделив
Еще Эрних сказал, что ему удалось вылечить от лихорадки наложницу капитана — начальника гардаров — и что после этого ему было присвоено звание корабельного врача. Раньше эту должность исполнял один из захваченных гардарами жрецов, но тот при каждом случае пользовал больных тем, что взрезал им запястья и собирал в подставленную миску вытекающую кровь. Затем он удалялся с этой миской на корму, что-то шептал, окунал в кровь выловленную рыбку, а затем, громко выкликнув непонятное заклинание, выбрасывал рыбу за борт. Сам он, когда гардары стали выпытывать у него секрет этого лечения, сказал, что рыба вместе с кровью забирает у человека его болезнь и навсегда исчезает с ней в морской пучине. Может, это было и так, но после того, как вместе с кровью трех подобранных на маленьком островке матросов рыбы унесли за борт и их жизни, жреца отставили от больных и, наверное, сбросили бы за борт, но в ту ночь к корме корабля прибило плот кеттов, и в общей суете про жреца как-то забыли. Потом, конечно, вспомнили, но Эрних вступился за него, сказав капитану, что жрец невиновен, так как боги подобранных, но не воспринявших его лечение матросов оказались, по-видимому, сильнее тех, которым поклонялся неудачливый лекарь. К тому же жрец оказался весьма искусен в ловле рыбы: он не просто бросал с борта привязанный к бечевке длинный железный крюк с насаженным на него куском мяса или рыбы, а еще крепил поверх него груз, увлекавший приманку вглубь раньше, чем ее сорвут крикливые прожорливые чайки или растреплет стремительная рыбья мелочь, снующая у самой поверхности воды. Приманка одним куском погружалась на глубину и становилась коварной смертоносной добычей крупных акул, неотступно преследовавших корабль в ожидании очередного покойника. Но с тех пор как Эрних стал обходить гребцов, пользуя их своим настоем, те стали умирать реже, так что гардарам почти не приходилось размыкать замок в конце длинной цепи и вытаскивать на палубу истощенный труп. Тогда акулы оголодали и стали бросаться на приманку с лета, едва она касалась воды.
Из женщин племени кеттов умерла только старая Мэгея, да и то оттого, что она вышла из общего загона как раз в тот миг, когда на палубу втащили крупную акулу, и та ударом хвоста перебила ей позвоночник. Матросы хотели тут же выкинуть старуху за борт, но Эрних упросил капитана позволить ему совершить над покойницей обряд по кеттскому обычаю, сказав, что, если этого не сделать, беспокойный дух старухи может навлечь на корабль большие бедствия.
Норман — таково было имя капитана — ответил не сразу. Он стянул с головы свою плоскую широкополую шляпу, чудом не слетавшую с него даже при самых сильных порывах ветра, стряхнул с полей и перьев несуществующие пылинки, переглянулся со своим жрецом, именовавшимся падре, и, пробормотав, что все это сказки для глупцов, милостиво кивнул головой.
По случаю погребения Эрних облачился в порядком потрепанную мантию, извлек из кучи наваленного в женском загоне скарба свой бубен и даже упросил Нормана выпустить оттуда трех молодых жриц. Они вышли без всякого удивления, и Эрниху даже показалось, что они неплохо знакомы с устройством палубы. Но эту деталь он отметил попутно, ибо думал сейчас о том, как обеспечить участие в погребальном обряде Дильса и Свегга. Здесь Норман сперва уперся, но падре согласно кашлянул за его спиной, и он вновь кивнул головой и сделал знак своим, означавший, что обоих воинов можно освободить из оков и вывести на палубу. Те поднялись и встали рядом, чувствуя на себе уколы враждебных настороженных взглядов и сами поглядывая не столько на блестящие обнаженные клинки гардаров, сколько на черные дырочки пистолетных стволов, направленных на них со всех сторон.