Пришелец
Шрифт:
Отбросив обломки креста, Гуса весь как-то натянулся, выгнулся всем телом и вдруг сел на носилках, переломившись в поясе и опершись руками на толстые боковые жерди. Круглые камешки, прикрывавшие его веки, соскользнули вниз, длинные ресницы затрепетали, как раскинутые крылья взлетающей ночной бабочки, и покойник открыл выпуклые, оплетенные густой кровавой сеточкой глаза.
— Глядит! — раздался истошный вопль Янгора. — Глядит человеческими глазами!
Дико захрапели и заметались под всадниками кони. Топот копыт смешался с нарастающим грохотом барабанов и беспорядочными людскими воплями.
Теперь Гуса ходил вдоль огненного барьера, глядя перед собой темными, словно окаменевшими глазами и ощупывая воздух чуткими дрожащими пальцами. Когда он приблизился к лежащему шаману, тот зашевелился, встал на четвереньки и, не оглядываясь, пополз к хворостяной башне, оставляя на влажном песке широкие вдавленные полосы. Гуса остановился, склонил голову, словно прислушиваясь к шороху влажного песка, потянул воздух широкими приплюснутыми ноздрями, затем наклонился и стал обшаривать ладонями то место, где только что находился человек.
Но шаман уже достиг башни и встал, накинув на себя подобранную по пути мантию. Человеческий череп вновь оказался у него в руках; колдун плавно поглаживал ладонями его гладкий отполированный купол и, глядя на Гусу, беззвучно шевелил тонкими губами.
Воскрешенный насторожился, выпрямился во весь рост и вдруг, словно повинуясь чьему-то приказу, замер и вытянул руки вдоль тела. Шаман поднял морщинистые треугольные веки и стал пристально всматриваться в людские лица по другую сторону огненного барьера. При этом его тонкие чуткие пальцы быстро бегали по бугристому лбу и лицевым впадинам пустого черепа, как бы склевывая с костной поверхности невидимые зерна.
Но вот шаман остановил свой взгляд на Эрнихе, и тот увидел, как пальцы колдуна плотно прижались к височным костям черепа. Их взгляды встретились, но вместо глаз Эрних увидел на морщинистом татуированном лице шамана две бездонные черные дыры, в бездонности которых тонуло и гибло без возврата все, что обычно отражается на влажной выпуклости человеческого глаза. Гуса тоже повернулся к людям и медленно, как всплывающий со дна широкой речной воронки утопленник, стал переводить взгляд своих выпученных глаз с одного лица на другое. Человеческие крики и грозный ропот барабанов стали постепенно спадать, словно пламя лесного пожара на догорающем пепелище.
— Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! — услышал Эрних жаркий настойчивый шепот падре.
Вдруг тишину разорвал резкий хлопок выстрела. Гуса вздрогнул и пошатнулся, но устоял. Лишь на груди его появилась маленькая круглая дырочка, а из спины вылетели темные брызги крови.
Эрних оглянулся и увидел, как Бэрг отбрасывает в сторону дымящийся пистолет и, заслонив собой Тингу, тащит из-за пояса второй.
— В шамана стреляй! — крикнул он.
Прогремел выстрел. Бэрг и Тинга исчезли в облаке дыма, рука шамана бессильно повисла, а сам он выронил череп и скорее с
Гуса пошатнулся, взгляд его вновь сделался блуждающим, а руки вытянулись вперед и стали слепо ощупывать воздух.
— Дьявол! — пробормотал падре. — Настоящий дьявол!
Он несколько раз издалека осенил Гусу крестным знамением, но это не оказало на воскресшего ни малейшего воздействия. Он сделал два шага вперед, переступил через тлеющее бревно и пошел прямо на шеренгу шечтлей. Те стали пятиться, бросая свои барабаны в ноги черного исполина; тот спотыкался, падал, но вновь поднимался и упрямо двигался вперед, широко, словно для объятий, раскинув длинные мускулистые руки.
И тут что-то как бы ударило Эрниха в позвоночник между лопатками. Он бросился вперед, перескочил через затухающее пламя, поднял с земли череп и, повернувшись в сторону Гусы, стал плавно поглаживать ладонью гладкий, чуть сдавленный с боков купол.
Воскресший застыл, его руки безвольно повисли вдоль тела, а когда Эрних опустил череп вниз, Гуса покорно подвернул под себя стройные, окольцованные широкими тусклыми браслетами лодыжки и сел на влажный песок, разведя в стороны костлявые узловатые колени. Шечтли остановились в отдалении, опасливо поглядывая на сидящего и держа наготове костяные топорики.
— Свегг! — крикнул Эрних. — Подойди к нему!
Воин вышел из толпы, миновал редкую шеренгу пернатых шлемов и, подойдя к воскрешенному негру, легонько ткнул его в плечо острием клинка. Сидящий покачнулся, но не издал ни звука и даже не повернул головы в сторону воина. Тогда Свегг приблизился к Гусе вплотную и, склонившись над ним, глянул в обтянутые кровавой сеточкой глаза.
— Ну что, — крикнул Эрних, — он жив?
— Нет, — покачал головой Свегг, — он мертв.
— Да долго мы будем еще возиться с этой падалью? — воскликнул Норман, разрывая удилами вспененный рот лошади. — Сжечь его! На носилки! В башню!
Двое гардаров тут же поднесли носилки, поставили их на песок, но в тот момент, когда они взяли покойника под локти, чтобы уложить его, он резко выпрямил руки, раздался страшный хруст, и оба гардара с перебитыми позвоночниками замертво распластались на песке.
Эрних услышал за спиной тихий гаденький смешок. Оглянулся Шаман стоял, широко расставив голые жилистые ноги, и беззвучно хохотал, запрокинув голову и зажимая ладонью пулевую рану в плече. Белые человеческие челюсти, густо покрывавшие его пятнистую мантию, сухо и часто стукались друг о друга, как бы пережевывая синеватые предутренние сумерки. Бревна почти догорели и теперь окружали высокий темный силуэт башни широким рубиновым многоугольником дотлевающих углей.
Эрних еще раз глянул на широкую прямую спину Гусы и увидел, что рваная глубокая рана от вылетевшей пистолетной пули почти затянулась и на этом месте осталось лишь едва заметное пятнышко. Он быстро, наугад, пробежал пальцами по выпуклым надбровным дугам лежащего на песке черепа. В ответ на это движение Гуса беспокойно завертел головой, а когда Эрних поднял череп, покойник подтянул под себя ноги и стал подниматься, винтом вворачиваясь в воздух и обводя пространство мертвыми выпученными глазами.