Пришелец

Волков Александр А.

— Вы видите, — продолжал Норман, — что я даже сквозь пальцы смотрю на то, как они тайком прикладываются к замурованной в крепостной стене бочке рома, пробурив дырку в глине и крышке и пропуская в нее полую тростинку…

— У меня тоже возникали некоторые подозрения, — пробормотал падре, — но, боясь вашего гнева, жалея этих несчастных…

— О милосердный падре! — воскликнул Норман. — Я так же, как и вы, порой преисполняюсь жалости к своим невольным спутникам! Но вы предлагаете им небесное утешение, требующее определенных усилий духа, ведь сказано: царство небесное силою восхищается, — а я даю им привычное земное облегчение от дневных трудов! И потому, когда они высосут эту бочку до дна, я не буду устраивать следствия,

а спишу потери на счет страшной жары и прикажу замуровать в стене другую бочку!..

— Но вы же сами говорили и даже грозились повесить, если заметите…

— Как вы наивны, святой отец! — тихо рассмеялся Норман. — Да, говорил и даже кричал и угрожал жестокой расправой. — А как же иначе?.. Тем самым я присовокупил к этим невинным грешкам восхитительную сладость детских воспоминаний о жесткой скамье и свисте наставнической лозы над голой, извините за выражение, задницей!..

— Может, и в самом деле высечь Люса…

— О-хо-хо! — Норман громко прыснул и тут же прикрыл рот ладонью, заглушая неудержимый приступ истерического хохота. — В вас, я вижу, на всю жизнь засели уроки в иезуитской школе, падре! Ха-ха-ха!..

И, не в силах больше сдерживаться, Норман встал и пошел проверять караулы, порой сгибаясь от приступов смеха и шаткой походкой пробираясь между растянутыми на кольях пологами.

Падре вспомнил о том ночном разговоре, глядя на то, как Бэрг крадучись выскальзывает из-под полога и как Эрних, отходя ко сну, прикрывает тускло мерцающую горстку светляков второй створкой раковины. После неудачного допроса Люса священник ощущал в душе смутное беспокойство, и потому, когда фигура Бэрга, пробравшись между пологами, растворилась в тени крепостной стены, он встал из-за своего сундучка, сбросил с ног сандалии на грубой деревянной подошве и пошел следом, осторожно ощупывая чувствительными подошвами колкие неровности закаменевшей от зноя почвы. По пути священник вспомнил, что караул обычно выставляется сразу после вечерней трапезы. Вспомнил и то, что Бэрг всю предыдущую ночь простоял на своем посту в угловой башне, чутко прислушиваясь к звукам ночного леса и поглядывая в щели между ставнями всех трех амбразур. Размышляя об этом, он незаметно приблизился к плотно набитому землей плетню и, рассчитывая на то, что лиловый цвет сутаны надежно укрывает его в густой лунной тени, чуть сдвинул к затылку складки капюшона, открыв большие, поросшие шелковистым пухом уши.

Сперва все было тихо, но вскоре до слуха падре стали долетать обрывки односложного и довольно примитивного разговора, состоявшего по большей части из непонятных междометий и приглушенных восклицаний. Порой падре удавалось уловить в этом бормотании отдельные слова как на кеттском, так и на гардарском, но все его попытки установить между этими словами хоть какую-то связь остались безрезультатными. Он объяснил это тем, что кетт и гардар говорили на некоем подобии эсперанто, стихийно возникшем в ходе общих работ, и попытался, уловив общую суть разговора, домыслить значение непонятных ему кеттских слов. Чтобы лучше разобрать невнятное бормотание гардара, падре прижался к плетню и сделал несколько осторожных скользящих шагов в направлении беседующих. Но теперь он не только ясно различил голоса Люса и Бэрга, но и почувствовал тонкий аромат сухих дымящихся листьев, разлитый в ночном воздухе. Падре знал, что настоящий трубочный табак остался только у Нормана и что все гардары давно набивают свои трубки всякой лиственной и травяной трухой, собранной в окрестностях форта. Но сейчас к этому запаху явственно примешивался пьянящий дух толченых белопенных шапочек, образующихся на косых срезах упругих матово-зеленых стеблей, увенчанных тугими коронованными коробочками. Перед глазами падре на миг возникло застывшее и как бы слегка обезумевшее от блаженства лицо Нормана, а в ушах явственно прошелестел его шепот, просящий падре быть осторожнее с

лучиной, потому что манжеты из брабантских кружев вспыхивают, как порох. Когда голос и видение командора пропали, падре еще раз потянул ноздрями воздух и понял как то, что сейчас он может без всяких предосторожностей подойти к беседующим вплотную, так и то, что все это уже ни к чему, ибо суть происходящего стала ясна ему без всяких слов. Он повернулся и, уже не скрываясь, пошел к своему навесу, жалея лишь о том, что совершенно напрасно оставил под ним свои сандалии. Но каков же был его ужас, когда он увидел, что Норман стоит на коленях перед сундучком в окружении разломанных коробочек и, поставив на камень коптящую плошку, сметает в ладонь сухие яшмовые зернышки.

— Что с вами, командор? — сухо спросил падре, положив ладонь ему на плечо. — Опять бессонница?

— Бессонница? — Норман повернул голову и невозмутимо посмотрел на священника. — Да, падре, сна ни в одном глазу. Вся эта история с покойником так взволновала меня…

— Да что вы говорите! — воскликнул падре, всплеснув руками. — Кто бы мог подумать, что какой-то изрубленный картечью язычник так вас расстроит?..

— Я и сам не ожидал, однако вот так, — пробормотал Норман, поднимаясь с колен, — такие дела… А этот фокус с пулями! Вы когда-нибудь видели, чтобы вылетевший из мушкета кусок свинца вдруг ни с того ни с сего как будто увяз в воздухе?

— Природа оптических явлений, основанных на преломлении световых лучей… — нерешительно и как-то не очень убедительно начал падре.

— Вы хотите сказать, что это мираж? — перебил Норман. — Чушь, святой отец! Мираж требует большого пространства, ибо основывается на искривлении земной поверхности — водной или песчаной — все равно…

— Тогда что это?

— Не знаю! — воскликнул Норман. — Смотрю, вижу и — не понимаю!

— И оттого — бессонница?

— Да, — кивнул Норман, — забираюсь под полог, выкуриваю трубку, ложусь, закрываю глаза — все без толку…

— А вы попробуйте считать…

— Как?

— Очень просто: закрываете глаза и начинаете — один, два, три и так далее — пока не уснете…

— А если не поможет?

— Начните еще раз, представляя каких-нибудь идущих друг за другом животных, скажем, баранов: один баран идет, второй баран идет…

— Именно баранов?

— Нет-нет, совсем не обязательно именно баранов! Можно лошадей, коров, гусей…

— А священников? — с усмешкой перебил Норман. — Один поп идет, второй поп идет… Видите, я уже зеваю…

— Хватит ломать комедию, командор! — резко оборвал его падре. — Боюсь, что мое пророчество начинает сбываться!

— Какое… пророчество?

— А вот такое…

С этими словами падре достал из своего короба обломок подсохшей тростинки с засохшим пенным колпачком на срезе.

— Говорите, бессонница? — сказал он, ногтем снимая со среза белую шапочку и растирая ее на ладони.

— Да, святой отец, клянусь небесами! — дрожащим голосом прошептал Норман, сглатывая слюну.

— Дайте вашу трубку!

Норман мгновенным движением выхватил из нагрудного кармана кривую люльку с объемистым чубуком и протянул ее падре вместе с большой щепотью пахучего золотистого табака.

— А как вы спали накануне? — спросил священник, неторопливо подмешивая к табаку белый порошок и аккуратными движениями заправляя в чубук полученную смесь.

— Великолепно, святой отец, клянусь прахом папеньки!

— Вот видите, уже и папеньку вспомнили, — вздохнул падре, — что же послужило причиной его кончины?

— Я склонен приписывать ее не совсем благочестивому образу жизни покойного, — пробормотал Норман, протягивая руку за набитой трубкой.

— А помните, как я вчера сказал вам, что за этот порошок к нашим ногам ляжет все золото мира? — произнес падре, останавливая его движение. — Пока я набивал трубку, вы успели дважды поклясться, полтора раза солгав при этом…