Пришелец
Шрифт:
Она быстро подбежала ко мне, схватила за руку, оторвала от пола, с неожиданной силой легко поставила меня на ноги и почти потащила за собой к выходу из кельи. Вскоре мы очутились на каменной площадке, откуда спускалась та самая пологая ступенчатая галерея, по которой «братья» провожали меня в гобеленовую келью. Хельда стала спускаться первой и, дойдя до первой, иссеченной генеалогическими знаками и надписями ступени, установила над ней свечу и с силой нажала пальцами на одну из плоских каменных плиток в стене. Дальний край ступени стал медленно подниматься и остановился лишь тогда, когда вся плита провернулась вокруг невидимой оси на четверть оборота и встала на
— Ну что, умник, получил? — ехидно спросила она, поворачивая ко мне лицо и указывая на темный, затянутый невесть откуда взявшейся паутиной провал. — Может, сам спустишься, потрогаешь, убедишься?.. Ну, давай прыгай, что ты медлишь? Хочешь сам поднять какую-нибудь ступень? Изволь!..
Хельда быстро задернула темный лицевой проем ржавой решеткой забрала, накинула край покрова на источенный мышами султан из конского хвоста, когда-то украшавший гребень шлема, и выбралась на край этой декоративной, неизвестно для кого приготовленной могилы.
— Вот! — сказала она, нажав пальцем на небольшую сердцевидную выемку в каменной плитке над краем ямы. — Нажимай любую, хоть все подряд!
Тем временем тяжелая могильная плита медленно провернулась вокруг скрытой от глаз продольной оси и, встав на место, вновь обратилась в широкую ступень, украшенную замысловатой каменной вязью, где строгие суровые очертания букв словно копьями вспарывали курчавый виноградник игривых сарацинских завитушек.
— Что, мой милый, страшно? — весело засмеялась Хельда, видя мое замешательство. Ее капюшон совсем сбился на спину, потянув за собой ворот и открыв худые, истертые тяжелой цепью ключицы.
«Ведьма!» — подумал я, глядя в ее темные от истерического восторга глаза, где вместо зрачков торчком стояли золотые наконечники свечного пламени.
— Иди за мной! Иди, не бойся! — чуть слышно шептала Хельда, плавно сходя вниз по ступеням и как бы заметая свой невидимый след подолом мантии.
И тут мне вдруг в самом деле стало страшно. Но не за себя, нет, я испугался того, что она действительно навсегда исчезнет из моих глаз, пропадет, заблудится в бесконечном запутанном лабиринте своих мрачных восторгов, где сны становятся явью, а живые люди обращаются в туманные призраки, сотканные из причудливых фантазий и смутных воспоминаний.
— Это все ты!.. Ты, мой любимый!.. — приговаривала она, останавливаясь на каждой ступени и оглядываясь на меня влажными, лихорадочно блестящими глазами. — И здесь ты!.. И здесь!..
— Я… не понимаю… Объясни… — чуть слышно бормотал я, осторожно спускаясь по ступеням следом за Хельдой и протягивая к ней
— Стой! — вдруг воскликнула она, когда мои пальцы почти коснулись протертой мантии на ее плечах. — Зачем ты встал?.. Зачем ты пришел?!.. Назад! В могилу! В яму!..
Хельда истерически взвизгнула, отбросила мои руки и ничком упала на одну из могильных плит, так что я едва успел подхватить отброшенную и чуть не погасшую свечу.
— Ну не надо, успокойся!.. — зашептал я, опускаясь на колени рядом с ней.
— О, сколько раз я встречала тебя на мосту! Сколько суровых, изуродованных шрамами лиц склонялось к моим ногам!.. — глухо бормотала она, не поднимая головы. — Как я боялась ошибиться и принять за тебя кого-нибудь другого! А потом они уходили, навсегда оставив здесь свои железные оболочки, похоронив свой прежний облик под этими ступенями… С посохом и сумой, покорные судьбе!.. А я смотрела им вслед и вновь прощалась с тобой, только с тобой!..
— А как же блудницы?.. Дети?.. — потрясенно пробормотал я, чувствуя, что сейчас передо мной откроется такая бездна, в которую до меня вряд ли доводилось заглядывать хоть одному человеку.
— Что ты сказал?.. — Хельда оперлась на руки, обернулась и села на ступень чуть выше меня. Ее голос неожиданно зазвучал глубоко и ровно, как во время наших вступительных бесед в приемном зале.
— Дети, — повторил я, — или чрево твоих вакханок так же пусто, как склепы под этими плитами?
— Какой любопытный! — лукаво посмотрела на меня Хельда. — Все-то ему надо знать…
— Ну, если уж начали, так давай до конца, — с легкой нарочитой грубостью сказал я.
— Ишь какой настойчивый! — игриво воскликнула она. — А может, я не хочу — до конца?.. Помучать тебя хочу…
— Мало ты меня мучала?!.
— А это уж мне решать! — резко оборвала Хельда. — Теперь я здесь хозяйка!
— Это чувствуется, — усмехнулся я, — не припомню, чтобы я где-нибудь был окружен такой заботой и вниманием… Даже не знаю, как благодарить?.. Работой или еще чем-нибудь…
— Вот ты и ответил, — перебила Хельда, — сам дошел!
— Ах вот оно что! — воскликнул я. — Однако… Но почему каждый раз по двое?..
— Пришлю одну — а ты влюбишься! — весело засмеялась Хельда, живо поблескивая угольными зрачками.
— А если сразу в двух?..
— Так не бывает!.. А если и бывает, то так… на ночь!..
— Опять же производительнее, если сразу с двумя, — добавил я.
— Конечно, — с готовностью подхватила Хельда, — я хочу, чтобы тебя было много!..
— Что?!. — захохотал я, откидываясь на ступень. — Как ты сказала?
— А мальчика нашего бродячие актеры унесли, — вдруг тихо и скорбно произнесла она, — пришли вечером, дали представление, остались ночевать, а под утро исчезли — и мальчик наш с ними!..
— Так, значит, был… мальчик? — прошептал я.
— Конечно, был, — с достоинством подняв голову, сказала Хельда, — как же ему не быть!..
Я уже не знал, чему верить. Я смотрел в ее глаза, ожидая увидеть в них хоть малейший намек на насмешку или узреть на дне зрачков неподвижно замершие искорки, свидетельствующие о помешательстве на некоей idee fixe, часто встречающемся среди монастырских затворниц. Но взгляд моей возлюбленной был исполнен такого достоинства, что я устыдился своих нелепых предположений. Следовательно, все, что она рассказывала, было чистой, хоть и несколько неожиданной, шокирующей воображение правдой. Итак, мне оставалось только выяснить, куда девались остальные младенцы и какова была участь того, кто выгравировал столь подробное, но совершенно вымышленное послание на полотне косы.