Пришелец

Волков Александр А.

— Да, — ровно и бесстрастно проскрипела фигура, — тебе страшно?

— Страшно? — переспросил Эрних. — Не знаю…

— Ты не знаешь, что значит — страшно? — холодно усмехнулся призрак.

— Не знаю, — тусклым и словно не своим голосом ответил Эрних.

— Узнаешь, но помни: ты должен быть первым! — вкрадчиво произнес призрак и исчез, мелькнув полами серебристой мантии.

— Но почему именно я?.. — прошептал Эрних ему вслед.

Ответом ему была тишина. Зеленоватое сияние во дворе медленно угасло, и только одинокая звезда, подобная сверкающему глазу неведомого вселенского божества, по-прежнему излучала холодное мерцающее сияние.

Вершина пирамиды приближалась. Пот стекал с покатого лба падре, просачивался сквозь редкие брови, щипал глаза и высыхал, оставляя на впалых щеках белые соляные потеки. Но идущий рядом Дильс

упорно и неустанно поднимал жилистые колени и, ставя босую ступню на тростниковую циновку следующей ступени, оборачивался и протягивал падре твердую ладонь.

— Дильс, оставь… Закон… — задыхаясь, бормотал падре, поглядывая на каменные лица стражников по краям лестницы.

— Плевал я на этот Закон! — сквозь зубы отругивался воин. — Давайте руку!

— Да, Закон жесток, но все же я полагаю, что не следует так бесцеремонно нарушать… — возражал падре, подавая Дильсу руку и с его помощью перебираясь на следующую ступень.

Над краем верхней ступени уже выступил крутой лоб идола, увенчанный оскаленной пастью ягуара и двумя гребенчатыми змеиными головами.

Эрних, Тинга и Бэрг шли в середине процессии, но в тот миг, когда до верха оставалось не больше пяти ступеней, Эрних вдруг отпустил локоть девушки и в несколько прыжков очутился на краю площадки. Падре видел, как он на миг застыл, очевидно пораженный открывшимся зрелищем, и сам из последних сил рванулся вверх, влекомый вспыхнувшей тягой к опасности. Но когда его голова поднялась над площадкой, все было уже предрешено. Эрних стоял на коленях перед Верховным Правителем, чей темный горбоносый лик был густо изукрашен кольцами белой глины, овальными шероховатыми пятнами охры и причудливыми переплетениями лиловых татуировок. Правитель сидел на высоком троне, выстланном пятнистой шкурой ягуара, когтистые лапы которой покрывали каменные подлокотники, выполненные в виде чешуйчатых морд янчуров. Слева от трона стоял морщинистый бритоголовый жрец, чьи темные глаза, наполовину прикрытые набрякшими треугольными веками, пристально вглядывались в едва заметный серебристый блик над головой Эрниха. Но не правитель и не жрец занимали все внимание юноши; его взгляд был направлен на одноногого старика, неподвижно стоящего чуть позади трона и опиравшегося на две тонкие изогнутые подпорки. А над всей площадкой возвышался могучий каменный идол, составленный из переплетенных змеиных тел, оскаленных звериных морд, сдавленных грубыми человеческими пальцами, птичьих голов с хищно загнутыми клювами, торчащих из разодранных акульих челюстей. Но самое жуткое в этом истукане было то, что всеми своими бесчисленными выпученными глазами он смотрел на плоский, покрытый бурой коростой камень у собственного подножия.

Правитель вскинул ладонь над правым плечом, и старик, переставив подпорки и качнувшись всем своим тощим, дочерна загорелым телом, очутился рядом с троном. Жрец наклонился к Верховному и что-то негромко прошептал в длинные пестрые перья, прикрывавшие его густо окольцованные уши. Верховный коротко тряхнул оперенным шлемом и издал резкий пронзительный клич.

— Иц-Дзамна готов принять жертву! — тонким дребезжащим голосом сказал старик на смеси кеттского с гардарским.

— Я все понимаю, Гильд, — ответил Эрних, — не утруждай себя!

— Неужели тебе не было сказано, что первый, кто взойдет на вершину, будет принесен в жертву? — быстро прошептал старик, сильно наклоняясь вперед.

— Но ведь кто-то должен был взойти первым — разве не так?

— А тебе не страшно? Ты не догадываешься, как они это делают?

— Рано или поздно это должно было случиться, — сказал Эрних, — ты же сам говоришь: Закон таков, каков он есть, — и больше никаков! Никто не в силах свернуть с избранного пути, и весь смысл в том, чтобы пройти его до конца, разве не так?

— Да, это так, мой мальчик! Но неужели я ждал тебя лишь затем, чтобы увидеть, как… — старик запнулся и поднял к небу изможденное, наполовину заросшее редкой серебряной бородой лицо.

— Что же ты умолк? Говори дальше — я слушаю! — воскликнул Эрних. — Я ничего не боюсь, слышишь, Гильд, ничего! Переведи им это, отработай свой хлеб!.. Впрочем, это все лишнее, и ты здесь совершенно ни при чем… Прости меня!..

— Крепись, мой мальчик! — прошептал старик, глядя прямо на солнце слезящимися глазами. — Это случится быстро, и твои мучения будут мгновенны!..

Тем временем бритоголовый жрец, внимательно слушавший звуки незнакомого языка и, по-видимому, несколько увлекшийся необычной для его слуха мелодией, вновь наклонился к плечу Верховного Правителя и что-то негромко пробормотал ему в самое ухо. В ответ Верховный утвердительно

тряхнул перьями, и по знаку жреца из-за истукана выступили два мускулистых раба, чья багровая кожа едва проступала сквозь сплошной ковер глиняных валиков и татуировок, до мелочей повторявших звериный переплет на теле каменного идола. Лица рабов были скрыты под оскаленными меховыми масками, изготовленными из голов ягуара, а руки до самых локтей покрывали блестящие змеиные шкуры. Но в тот миг, когда эти мрачные безмолвные служители двинулись к Эрниху, воздух вдруг потемнел и падре, вскинув голову, увидел, что ослепительный край солнца медленно и неотвратимо поглощается наползающим черным диском. Он услышал страшный, неистовый вопль жреца, указывавшего правителю на исчезающее солнце и на Эрниха, неподвижно стоящего в густой надвигающейся тени. Дильс и Свегг, кинувшиеся было к Эрниху, остановились на полпути и, подняв всклокоченные бородатые головы, с безмолвным ужасом уставились на умирающее светило. Тьма сгущалась с каждым мигом, и последним видением, мелькнувшим перед взором падре, был распластанный на жертвенном камне Эрних и жрец, взмахивающий над ним кривым зазубренным ножом. Затем все провалилось в преисподнюю, и глухие черные своды сомкнулись над каменным истуканом, многоколонным храмом и курящейся вершиной горы. Внезапно каменная площадка содрогнулась и над зубчатым кратером взметнулся густой огненный веер, озаривший весь склон ослепительным багровым сиянием. В лицо падре пахнуло сухим нестерпимым жаром, гулкий грохот ударил по ушам, с треском проламывая барабанные перепонки и поражая немотой истерически распяленные человеческие рты. Темный идол накренился над троном, грозя раздавить Верховного Правителя, но устоял, отброшенный новым толчком, выбросившим в черное небо вихрь горячих огненных искр. Спасаясь от нестерпимого жара, падре прикрыл лицо руками, но, прежде чем сомкнуть веки, увидел сквозь сплетенные пальцы, что на том месте, где топтался на своих подпорках жалкий одноногий старик, возвышается величественная фигура в тонком складчатом хитоне. Призрак смотрел на старого священника пристальным взглядом темных овальных глаз, проникавшим, казалось, в самые дальние закоулки души.

— Кто ты? — воскликнул падре, глядя, как бесплотная рука пришельца легко удерживает от падения каменного истукана. — Неужели тот самый, что вечно хочет зла и вечно совершает благо?

— Ты сказал! — оглушительно захохотал призрак, откинув голову и сбросив на спину остроконечный капюшон. — Твои уста! Твой язык!..

Он резко выбросил перед собой прозрачную длиннопалую ладонь, и падре почувствовал во рту такое страшное жжение, как если бы ему в глотку заливали расплавленный свинец. Падре хотел крикнуть, но едва открыл рот, как последние силы оставили его и он без чувств рухнул на горячие каменные плиты. Впрочем, забытье длилось, быть может, не дольше нескольких мгновений, и, когда старый священник пришел в себя и поднял голову, зубчатый кратер слабо курился на фоне ослепительно голубого неба, а два татуированных раба держали на жертвенном камне распластанного рысенка. Вспоротая грудь зверя еще дымилась, золотистый мех по краям раны медленно пропитывался растекающейся кровью, а у подножия каменного истукана слабо дергался темный узловатый ком сердца. Падре быстро оглянулся по сторонам в поисках Эрниха, но не увидел золотоволосого юноши среди застывших лиц и неподвижных фигур. Лишь бритоголовый жрец стоял перед троном Верховного с окровавленным ножом в руках и, трогая пальцами лоб и щеки Правителя, оставлял на них круглые рубиновые следы. Рядом покачивался на своих подпорках иссохший седой старик. Правитель что-то громко и отрывисто говорил, указывая на Нормана и подставляя рукам жреца впалые пульсирующие виски, но старик не спешил переводить на гардарский его щелкающую речь. Он смотрел куда-то поверх голов чистым младенческим взглядом и что-то негромко бормотал, теребя жидкую бороду сухими морщинистыми пальцами. Но вдруг угловатая речь Правителя сама собой преобразилась в знакомые звуки, и падре вполне отчетливо разобрал слова, обращенные к жрецу.

— Ты убил Золотого Ягуара! — едва сдерживая гнев, говорил Катун-Ду.

— Да, мой господин! — вкрадчивым голосом отвечал Толкователь Снов. — Но его кровь напоила Иц-Дзамна и воскресила умирающее Солнце!

— А как же Большие Игры? — спросил Верховный. — Если кровь Золотого Ягуара напоила Солнце, к чему проливать ее на арене?

— Для огромного Солнца мало одного сердца, — продолжал Толкователь, оставляя кровавые сетчатые метки на острых скулах Катун-Ду, — к тому же твой народ жаждет зрелищ… Большие Игры отвлекут праздные умы от бесплодных размышлений, погасят блуждающие огоньки назревающей смуты…