Присяга простору

Евтушенко Евгений Александрович

к сапожкам чьим-то там, внизу...

1966

сквозь впсгмь тысяч

КИЛОМЕТРОВ

В колымских скалах, будто смертник,

собой запрятанный в тайте,

сквозь восемь тысяч километров

я голодаю по тебе.

Сквозь восемь тысяч километров

хочу руками прорасти.

Сквозь восемь тысяч километров

хочу тебя о б ш и ь, спасти.

Сквозь восемь тысяч километров,

все зубы обломав

об лед,

мой голод ждет, мой голод верит,

не ждет, не вериг, снова ждет.

И меня гонит, гонит, гонит,

во мхах предательских топя,

изголодавшийся мой юлол

все дальше, дальше от тебя.

Я только призрак твой глодаю

и стал, как б у л ю призрак, сам.

122

По голосу я голодаю

и голодаю по г л а з а м.

И, превратившаяся в тело,

что жлет хоть капли из ковша,

колымской лагерною тенью

пошатывается душа.

И в дверь твою вторгаясь грубо,

уйдя от вышек и облав,

пересыхающие губы

торчат сквозь телеграфный бланк.

Пространство — это не разлука.

Разлука может быть впритык.

У голода есть сила звука,

Когда он стой, когда он крик.

И на крыле любого «Ила»,

вкогтившись в клепку, словно зверь,

к тебе летит душа, что взвыла

и стала голодом теперь.

Сквозь восемь тысяч километров

любовь пространством воскреси.

Пришли мне голод свои ответный

и этим голодом спаси.

Пришли его, не жди, не медли —

ведь насмерть душу или плоть

|

сквозь восемь тысяч километров

ресницы могут уколоть.

1977

ВТОРАЯ ДОБЫЧА

Любимая, не разлюби.

Любимая, не раздроби

Мне каблучками позвоночника.

Чтоб медленно сходить с ума,

нет лучше мест, чем Колыма,

где золото не позолочено.

Вода колымская мутна —

в ней все продражспо до дна.

Грязь — это дочь родная золота.

А что с тобой искали мы,

когда, как берег Колымы,

душа искромсана, изодрана?

На мокром камушке сижу,

сквозь накомарник чай цежу.

Неужто зря река изранена?

Но золотым песком о зуб

вдруг хрустнет, к нам попавшись в суп,

новозеландская баранина.

Закон таков на приисках —

в уже процеженных песках,

когда их снова цедят, · встряхивают,—

такое золото молчком

вдруг вспыхнет желтеньким бочком,

что, ахнув, д а ж е драги вздрагивают.

Есть в первой добыче обман,

когда заносят в промфинплан,

что

все здесь выскреблено дочиста.

Несчастен тот, кто забывал

любовь, как брошенный отвал,—

есть и в любви вторая добыча!

На полигоне золотом

я вспоминаю зло о том,

как с первой добычей небрежничал,

но из промытого песка,

так далека и так близка,

вновь золотая прядь забрезжила.

124

Вторая добыча — верней.

Все, чем последней, тем ценней.

Ни в чем последнем нет бесследного.

Есть и у золота конец,

но для венчальных двух колеи

мне хватит золота последнего.

1977

Идут белые снеги,

как по нитке скользя...

Ж и т ь и жить бы на свете,

да, наверно, нельзя.

Чьи-то души, бесследно

растворяясь вдали,

словно белые снеги,

идут в небо с земли.

Идут белые снеги..;

И я тоже уйду.

Не печалюсь о смерти

и бессмертья не жду.

Я не верую в чудо.

Я не снег, не звезда,

и я больше не буду

никогда, никогда.

И я думаю, грешный,—

ну, а кем же я был,

что я в жизни поспешной

больше жизни любил?

А любил я Россию

всею кровью, хребтом —

ее реки в разливе

и когда подо льдом,

125

дух ее пятистенок,

дух ее сосняков,

ее Пушкина, Стеньку

и ее стариков.

рели было несладко,

я не шибко тужил.

Пусть я прожил негладко —

для России я жил.

И надеждою маюсь —

полный тайных тревог,—

что хоть малую малость

я России помог.

Пусть она позабудет

про меня без труда,

только пусть она будет

навсегда, навсегда...

Идут белые снеги,

как во все времена,

как при Пушкине, Стеньке

и как после меня.

Идут снеги большие,

аж до боли светлы,

и мои и чужие

заметая следы,..

Быть бессмертным не в сити

но надежда моя:

если будет Россия,

значит, буду и я...

1965

126

К а к а я чсртопая сила,

к а к а я чертовая страсть

меня вела и возносила

и не давала мне упасть?

И отчего во мне не стихнула,

и отчего во мне не сгинула

моя веселая настыринка,

моя веселая несгибинка?

Л оттого, что я рожден

в стране, для хлипких непригодной.

и от рожденья награжден

ее людьми, ее природой.