Притча

Фолкнер Уильям Катберт

– Пока нет. Я - как это у вас называется?
– проситель.
– И еще раз повторил: - Проситель.

Потом засмеялся нижней, до мертвого, неукротимого глаза, половиной лица и заговорил, не обращаясь ни к кому, даже к себе - лишь к яростному и слепому неверию:

– Я, немецкий генерал-лейтенант, прибыл за восемьдесят семь километров, чтобы просить, ja, добиваться у англичанина и француза поражения своей нации. Мы - я - мог бы спасти ее, просто отказом встретиться с вами. Я мог бы спасти ее сейчас, просто уйдя отсюда. Я мог бы сделать это - сегодня на вашем аэродроме, приставив к своему виску пистолет, который я пустил в ход, стремясь даже в поражении сберечь чистоту того, что все это, - он сделал быстрый, отрывистый жест, едва шевельнув рукой, указал на весь свой мундир ремни, пуговицы, галуны, ордена

и прочее, - знаменует, заслужило право знаменовать, во имя чего отдали жизнь те из нас, кто погиб. Кроме того, война, ошибка попов, политиканов и штатских приспособленцев, кончается, в сущности, уже окончилась три дня назад. Но я не складываю оружия, и меньше чем через год мы - не именно мы, - снова, не двигаясь, он указал на мундир, - а те, чью ошибку мы пытались исправить, будут побеждены, побиты; а с ними и мы, потому что мы уже неотделимы от них, - о да, и мы тоже, пусть американцы тревожат наш фланг сколько им угодно - они тоже не пройдут через Верден; завтра мы прогоним вас, - он повернулся к британцу, - из Амьена, возможно, даже загоним вас в то, что вы называете своей канавой, а в будущем месяце ваши соотечественники, - теперь он обращался к старому генералу, - в Париже будут прятать - в портфели свои священные талисманы, удирая в Испанию или в Португалию. Но будет слишком поздно, война окончится, завершится; еще год, и мы - не они, а мы - будем вынуждены молить вас сохранить им жизнь на ваших условиях, поскольку их жизни уже неотделимы от наших. Потому что я прежде всего солдат, потом немец, потом - вернее, надеюсь стать им победоносный немец. Но это даже не второе, а лишь третье. Потому что это, он снова указал на мундир, - важнее, чем любой немец или даже любая победа.

Теперь он глядел на всех, тон его был уже спокойным, почти непринужденным:

– Это наша жертва: вся немецкая армия за один французский полк. Но вы правы. Мы теряем время.

Он глядел на них, все еще стоя прямо, но уже не как истукан.

– Вы здесь у себя. Я...
– Поглядел на них снова и сказал: - Ерунда. Сейчас нам не до секретов. Я должен возвращаться за восемьдесят семь километров. Как вы говорите, - он взглянул на американца и щелкнул каблуками, звук этот очень громко раздался в тихой, обособленной комнате, это всего лишь передышка - не перемирие.

Опять не двигаясь, ом снова перевел взгляд на англичанина, потом снова на американца.

– Вами можно восхищаться. Но вы не солдаты...

– Все молодые люди смелы, - сказал американец.

– Продолжайте, - сказал немец.
– Договаривайте. Даже немцы.

– Даже французы, - произнес старый генерал своим мягким голосом.
– Бели вы сядете, нам всем будет удобнее.

– Минуту, - сказал немец. На старого генерала он даже не взглянул. Мы, - по-прежнему не двигаясь, он быстро перевел взгляд с одного на другого, - вы оба и я, тщательно обсудили этот вопрос, пока ваш - как сказать, официальный или общий - главнокомандующий отсутствовал. В том, что необходимо делать, мы согласны: это не было проблемой. Теперь нам нужно лишь договориться сделать это в течение того небольшого срока, что остался у нас после четырех лет противостояния, когда мы, немцы, с одной стороны, а вы, англичане, французы и, - он повернулся к американцу, снова раздался щелк каблуков, - вы, американцы, тоже - я не забыл о вас - использовали лишь четверть сил, потому что остальные три четверти требовались нам для того, чтобы защищать свои тылы от своих попов и политиканов. Во время этой дискуссии, до появления главнокомандующего, было что-то сказано о решении.

И снова повторил: "О решении". На этот раз он даже не сказал: "Ерунда".

Немец бросил быстрый взгляд на британца, потом снова на американца.

– Вы, - сказал он.

– Да, - сказал американец.
– Решение подразумевает выбор.

Немец взглянул на британца.

– Вы.

– Согласен, - сказал британец.
– И да поможет нам Бог. Немец сделал паузу.

– Прошу прощенья?

– Виноват, - сказал британец.
– В таком случае просто да.

– Он сказал: "Да поможет нам Бог", - обратился американец к немцу. Почему?

– Почему?
– спросил немец.
– Вы задаете этот вопрос мне?

– На этот раз мы оба правы, - сказал американец.
– Во всяком случае, незачем

ломать над этим голову.

– Итак, - произнес немец.
– Это вы двое. Мы трое.

Он сел, взял скомканную салфетку, придвинулся вместе с креслом к столу, поднял бокал, выпрямился и застыл с той же церемонной почтительностью, как и прежде, когда стоя провозглашал тост за хозяина, поэтому даже теперь в этой неподвижности был какой-то сдержанный вызов, словно в беззвучном щелчке каблуков; бокал он держал на уровне жестко поблескивающего матового монокля; по-прежнему не двигаясь, он, казалось, бросил быстрый взгляд на бокалы остальных.

– Прошу вас наполнить бокалы, господа, - сказал он. Ни британец, ни американец не шевельнулись. Немец, сидя напротив них с церемонно поднятым бокалом, сказал непреклонно и сдержанно, даже не презрительно:

– Итак. Остается лишь ознакомить вашего главнокомандующего с той частью нашей дискуссии, какую он захочет услышать. Затем официальная ратификация нашего соглашения.

– Официальная ратификация чего?
– спросил старый генерал.

– В таком случае общая ратификация, - сказал немец.

– Чего?
– спросил старый генерал.

– Соглашения, - ответил немец.

– Какого?
– удивился старый генерал.
– Разве нам нужно соглашение? Портвейн у вас под рукой, генерал, - обратился он к британцу.
– Налейте себе и передайте.

ЧЕТВЕРГ, ВЕЧЕР ЧЕТВЕРГА

На сей раз встреча состоялась в спальне. Серьезное, благородное лицо глядело на связного с подушки из-под фланелевого колпака с завязками. Сквозь распахнутый ворот ночной рубашки, тоже фланелевой, виднелся не особенно свежий мешочек, свисающий на шнурке с шеи, в нем, очевидно, находилось что-то пахнущее ладаном. Возле кровати стоял парень, одетый в парчовый халат.

– Снаряды были холостыми, - негромко сказал связной бесстрастным голосом.
– Аэропланы -все четыре - пролетали прямо через разрывы. Немецкий аэроплан ни разу не отвернул в сторону, он преспокойно летел, даже когда один из наших зашел ему в хвост и целую минуту бил из пулемета. Я сам видел, что трассирующие очереди попадали в цель. И тот же самый - наш - аэроплан спикировал на нас, на меня; я даже ощутил, как один заряд из пулемета попал мне в ногу. Если бы не запах, не вонь жженого фосфора, было бы похоже, что это ребенок выдул горошину через трубку. Потому что в аэроплане был немецкий генерал. Я имею в виду, в немецком. Должен был быть; требовалось либо нам послать кого-то туда, либо немцам сюда. И так как предложение, инициатива, исходило от нас или от французов, то, видимо, нашим правом, привилегией, долгом было выступить в роли хозяев. Только снизу это должно было выглядеть воздушным боем; они не могли - во всяком случае, не посмели бы - приказать солдатам с обеих сторон одновременно закрыть глаза и считать до ста и поэтому прибегли к почти столь же надежному средству скрыть ото всех...

– Что?
– спросил старый негр.

– Вы не поняли? Они не могут допустить, чтобы война прекратилась таким образом. То есть чтобы прекратили ее мы. Не смеют. Ведь если мы догадаемся, что можем прекратить войну так просто, как прекращают работу усталые люди, тихо и спокойно решив...

– Я говорю о вашем костюме, - сказал старый негр.
– Это костюм полицейского. Вы просто взяли его, не так ли?

– Пришлось, - с тем же безмятежным ужасающим спокойствием ответил связной.
– Мне нужно было уйти. И вернуться. По крайней мере туда, где я спрятал свою форму. Раньше бывало очень трудно проходить туда или обратно. А теперь вернуться назад будет почти невозможно. Но вы не беспокойтесь; мне нужно только...

– Он жив?
– спросил старый негр.

– Что?
– сказал связной.
– А, полицейский. Не знаю. Наверное, да.
– И с каким-то удивлением произнес: - Надеюсь, что да.
– Потом продолжал:

– Позавчера вечером - во вторник - я понял, что они замыслили, но у меня не было доказательств. И я пытался втолковать ему. Но вы его знаете; вы, наверно, и сами пытались втолковать ему то, чего не могли доказать или чему он не хотел верить. Так что придется действовать иначе. Не доказывать ему, не убеждать - времени на это нет. Вот почему я пришел сюда. Нужно, чтобы вы сделали меня масоном. Или, может, времени нет и на это. Тогда просто покажите мне знак - примерно такой...