Привал
Шрифт:
— Эй, ребята, помогите! — прокричал старшина Невинный.
Он выволакивал из палатки для личного состава длинный деревянный ящик. Ящик был тяжел и цеплялся окованными краями за палатные колышки, землю.
На помощь к Невинному бросились трое — старшина Михаил Михайлович, его молотобоец и Майкл Форбс. Вчетвером они мгновенно вытащили ящик из палатки. Невинный откинул крышку — там лежали ручной пулемет Дегтярева, несколько дисков к нему, два автомата ППШ с рожками и штук тридцать гранат. Форбс присвистнул.
— Откуда у тебя-то это?.. — спросил
Невинный выхватил из ящика ручной пулемет, прищелкнул к нему диск, для верности прихлопнул его сверху своей огромной ладонью и сказал:
— Я все-таки по хозяйственной части! Что же у меня, заначки не будет?.. Айда, Михал Михалыч. Дадим стране угля!.. Вперед!!!
Держа в могучих руках пулемет, Невинный пошел на немцев в полный рост. Точными и короткими очередями бил пулемет Дегтярева.
— Вперед! — закричал польский подпоручик и поднял своих.
Шли цепью польские и советские солдаты...
Шел худенький пожилой старшина в очках — Михаил Михайлович...
Рядом шел его молотобоец... Бок о бок с ним шагал Рене Жоли с автоматом Тулкуна Таджиева.
Вместе шли русский шоферюга — блатмейстер и доставала, так и не научившийся ремонтировать свой автомобиль, Мишка Рыжов и американский летчик с супертяжелого бомбардировщика, очень плохо играющий в покер, — лейтенант Джефф Келли...
Степенно шагал английский цирковой велофигурист — артист мирового класса, случайный сержант-десантник вооруженных сил Великобритании, одинокий человек Майкл Форбс. Он шел в широкополой армейской шляпе с приколотым русским гвардейским значком. Через плечо у него висела белая холщовая сумка сеятеля. Всего несколько часов тому назад из этой сумки в поле летело зерно. Сейчас вместо зерна в ней лежали два десятка советских гранат Ф-1. Другого оружия у Форбса не было. Нет, не зря он почти полжизни отработал во всех цирках мира! Он не истратил ни одной гранаты впустую. Расчетливо, не делая ни одного лишнего движения, он действовал гранатами с удивительной точностью. Ибо цирк приучил его к тому, что любое лишнее неосторожное движение в работе может кончиться плохо.
И только бельгиец Серж Ришар — прекрасный специалист по тракторам, которому вечно не хватало горючего для трактора, отстал от всех. Он медленно плелся в своем комбинезоне тракториста, весь перепачканный соляркой и тавотом, и зажимал простреленный живот руками. На согнутом локте за ним волочился чей-то карабин, а сквозь грязные пальцы сочилась кровь.
Васильева меняла повязку Тулкуну Таджиеву. Вату, индивидуальные пакеты, йод она доставала из санитарной сумки, которая висела на плече у Лизы.
Лиза стояла к ним спиной. Двумя руками она держала на изготовку пистолет Васильевой. Жесткими и сухими глазами Лиза следила за ходом боя, за каждым движением немцев и была готова в любую секунду защитить Тулкуна и майора Катерину от всего на свете.
По вспаханной и засеянной польской земле навстречу гитлеровским профессионалам шли крестьяне, которых война одела в армейскую
К центральному шоссе, ведущему к городку, стягивались в сумерках грузовики с солдатами. Осторожно переваливали через проселочные рытвины, выезжали на твердое покрытие добротной, мощенной камнем дороги и уже безбоязненно увеличивали скорость — мчались один за другим, возвращали грязных, усталых солдат с полей к их временным, но таким желанным пристанищам. Из кузовов в вечернее небо летели веселые, разухабистые песни — польские, русские, английские. За гулом моторов, за шумом ветра, за разноязыкими песнями не было слышно ничего. Почти ничего...
Вот только что это?.. А может быть, показалось? Нет, стреляют!
— Стой! Стой!.. Заткнитесь!..
— Молчать! Прекратить шум!.. Стоять!
— Выключить двигатели!..
Грузовики стали притормаживать, моторы стихли, песни оборвались. И в наступившей тишине явственно проступил шум недалекого боя — бил короткими очередями ручной пулемет Дегтярева, ухали разрывы гранат, лупили где-то из автоматов, карабинов!..
— Разворачивайся, пся крев!
— На третьем пахотном участке!..
— Где это, где?!
— За мной! Всем машинам — за мной! Ванька! Марш в кабину!..
Взревели двигатели грузовиков, и кто из шоферов посмелее — прямо пошли через поле, кто поосторожнее — стали выбираться на проселок.
— В штаб! В штаб сообщите! Третий пахотный участок! Третий пахотный!.. Одна машина идет в штаб! Всем пересесть в другие машины!
— Быстрей! Люди гибнут, не слышишь? Быстрей!
И помчались несколько грузовиков с солдатами туда, где чернела вдалеке кромка леса, где в уже почти темное небо еще более темным силуэтом впечатывалась небольшая возвышенность...
... Тишина на третьем пахотном участке... Тишина. Нет больше никакого боя. Кончился он три минуты тому назад. Кончился.
Из пробитого пулями мешка тоненькой нескончаемой струйкой сыплется зерно. Оно течет и течет прямо на плечи и голову американского летчика Джеффа Келли. Он сидит, прислонившись спиной к мешкам, держит между коленями русский автомат с пустым диском, смотрит остановившимися глазами в никуда, и по его закопченному лицу катятся слезы...
А вокруг грузовики. Они мчались на помощь этому третьему пахотному, но не успели. Им оставалось метров двести-триста, когда все было окончено. «Третий пахотный участок» сам принял бой и сам его закончил.
Вот только нет перевязочной палатки. Валяются куски обгоревшего брезента, разбитый аптечный шкафчик, обрывки растяжек. Сохранился лишь деревянный палаточный настил. И стоит на этом настиле, в самой середине его, полевой операционно-перевязочный стол. На нем, будто на постаменте, лежит мертвый Вова Кошечкин — русский солдат восемнадцати лет, не успевший сделать ни одного выстрела за эту войну. Свесилась его неживая рука со стола. Прямо на деревянном щите пола у этого постамента сидит чешская девушка Лиза. Прижала Вовкину руку к своему лицу, не шелохнется.