Приволье
Шрифт:
— Как же не кручиниться? Это же позор! Такого в хуторе еще не было, чтобы дочь убегала от родителей. И с кем? Анисим же их и на порог не пустит.
— А Катя никуда не убегала, она ушла к любимому. К любимому, Лена! Можешь ты хоть это понять?
— Не могу! И не хочу…
— Плохо. А вот я, старая, понимаю Катю.
— Значит, и вы с ними заодно? — побледнев, спросила Елена. — Помогали им, да?
— А як же, подсобляла. Хто ж им, сердешным, поможет, коли не бабуся. Да ить Катя-то для мне не чужая, своя кровинушка. — Прасковья Анисимовна повернулась так молодо, что ее награды,
— Да я что, я согласна, — шмыгая носом, сказала Елена. — А как же с Анисимом? Он же озверился…
— Попробуем утихомирить Анисима Ивановича. А шо? Там, где две бабы вошли в сговор, никакому мужику не устоять, сломаем. Вдвоем возьмемся за Анисима и уговорим. Ить он же не железный.
— Сильно обозлился на Катю и на Андрея.
— Ничего, отойдет, успокоится. Я-то своего старшего знаю, характером попер в Ивана, и сердце у него такое, как у покойного батька: вспыльчивое и отходчивое. — Тут Прасковья Анисимовна еще разок показала солнцу все свои ордена и медали и вместе с ними сама засияла, заулыбалась, показывая низкие, сработанные зубы. — Лена, кончай развешивать бельишко, пойдем в хату, обсудим совместные действия. А тем временем, гляди, и Анисим Иванович заявится.
12
В тот же день, уже в сумерках, Андрей привез в дом молодую жену, чем немало обрадовал своих стариков. Свекровь и свекор встретили невестку ласково, Клавдия Феодосьевна поцеловала Катю в обе щеки, всплакнула тихо, по-бабьи, старик же только прикоснулся колючими усами к Катиному лбу и сердито сказал, обращаясь к жене:
— Клавдия, чего разнюнилась? Радоваться надо, а не плакать. — И обратился к сыну: — Ну, сынку, бери свою суженую об руку и веди к столу, зараз мы выпьем по чарке за ваш законный брак, как все одно поставим свою родительскую печать.
Старики не сердились на сына за то, что он наотрез отказался от свадьбы. Да и как же можно было на него сердиться, когда вот она, сидит за столом, молодая и желанная хозяйка дома. Они жалели ее, как родную дочку, рано утром не будили, по хозяйству и на кухне управлялась одна Клавдия Феодосьевна. Андрей же, надо полагать, про себя давно решил, что в жизни у него главное уже свершилось, та, которую он столько лет любил, стала его женой, и так усердно занялся делами комплекса, что из дому уезжал на рассвете, вставая тихонько, чтобы не разбудить Катю, а возвращался поздно ночью. Оставаясь одна в большом и ей еще не знакомом доме, Катя была грустна, молчалива, слонялась из угла в угол или подсаживалась к окну и часами смотрела на пустую улицу, и глаза ее частенько застилали слезы.
Мой дядя Анисим Иванович — мужчина грузный, из тех, кого называют тяжеловесами. Ходил же он быстро, в движениях был проворный. Молча смотрел на собеседника, щурился, моргал веками, будто его ослеплял яркий свет, — у него, наверное, болели глаза. Когда злился, то говорил отрывисто, крикливо, содрогаясь широкой спиной, а когда смеялся, то сперва совсем неслышно, одним покачиванием
Любимая поговорка дяди Анисима: «Некоторые из которых».
— У тебя этот проект решения в полном соответствии или по собственной инициативе?
— По собственной… А что?
— Что, что? А то, что не пойдет, не годится. Надо, чтобы было в полном соответствии.
— Я «не» — это понятно, а почему он «не», а? Почему?
— Что же касается танцевальных дел на нашем втором отделении, то тут хоть сам танцуй.
— Как-то приехал в отары, увидел безобразия, покритиковал матом — помогло.
— Для меня было совершенно неожиданно то, что райсельхозуправление отрицательно одобрило нашу просьбу. Мне звонит начальник управления:
— Это Чазов Анисим Иванович?
— Он самый.
— Мы вашу просьбу одобрили отрицательно.
— Личность и еще раз личность. Перед личностью я готов встать на колени и перекреститься. А каковой личностью является Сероштан? Так, одна сплошная безличность, и ничего больше.
— На наше второе отделение приезжал лектор из Ставрополя и авторитетно заявлял: в Индии — верь или не верь — семьсот богов. А на что нам те боги? У нас и своих трудностей полно.
— На хорошем базаре и бык стельный.
— Ты, баба, не дерзи!
— А я, Анисим Иванович, не держу, откуда ты взял, я просто режу тебе в глаза правду-матку.
— Товарищи! Тихо, товарищи! Так как же мы порешим?
— А чего решать? Открывай, и все!
— Открыть-то можно, а имеется, ли у нас кворум или кворума не имеется? Вот вопрос.
— Сперва поясни людям: что оно такое — кворум?
— Не иначе — ругательство.
— Ну, тогда кворум имеется!
«Конкурс на лучшего живого ребенка».
«Безбожники безбожно спят».
У Н. В. Гоголя: «Моя радость, жизнь моя, песни! Как я люблю вас!»
Как-то месяца через два я приехал к Сероштану. В доме, как всегда, застал одну Катю, заплаканную, опечаленную, с полушалком на плечах.
— Что с тобой, Катюша?
— А ничего. Со мной все хорошо.
— Отчего слезы?
Она не ответила. Тогда я попытался поговорить с нею откровенно, по-родственному. Мне хотелось узнать, что с нею случилось, почему моя развеселая сестренка так переменилась, ее словно бы подменили. Она не смотрела на меня, не отвечала на мои вопросы, все время поправляя рукой полушалок, спадавший с ее плеча, и щеки у нее то бледнели, то краснели.