Приют героев
Шрифт:
Отвлекшись на минутку, он вызвал двоих ликторов и отправил с поручениями. Первого – к «топтунам», второго – к «стоякам»: так квизиторы презрительно именовали обе ветви столичной стражи, патрульной и воротной. Пусть выяснят, не было ли замечено на улицах и на выездах из города подозрительных телег. Конрад понимал, что опоздал – за ночь из легкомысленной Реттии можно вывезти всех покойников оптом и в розницу! – но порядок есть порядок.
Внизу Генриэтта ходила по каминной зале, измеряя уровень, спектр и прочие составляющие выброса маны. Отчего по «Приюту героев» гуляли сквозняки и в нос шибало грозой.
– Ваша светлость! Если какие ценности, так вы сверху оставьте!.. чтоб сразу видно…
– Имущество гостей, не произведших окончательный и полный расчет с хозяином, частично принадлежит владельцу
– Сударь Трепчик! Заберите вашего стряпчего, пока я не выбросил его в окно!
– Покушение на адвоката, нотариуса и стряпчего при исполнении…
– Второй этаж, ваша светлость… невысоко там…
– Убирайтесь! Оба!
Осмотр барон начал с комнаты племянника. Изучая одежду, висящую в громоздком комоде, перебирая личные вещи, наскоро листая забытые на кровати «Стратагемы», «Нечто из ничего» и «Рецепт случайной победы», он никак не мог сосредоточиться на следствии. Записанный в «Книге родов», как прямой фон Шмуц, с префиксом «достопочтенный» и титулом «Ваша светлость», Конрад не был особенно близок с молодым родственником, числившимся по линии Шмуц-Миэлей, с более низким префиксом «благородный». Они и встречались-то раз-два в год, в родовом замке, на семейных торжествах, которых барону, пленнику долга, не удавалось избежать… Ах нет, еще в Литтерне, на водах, где юный стратег-студиозус применял знания на практике, мороча головы дюжине пылких сударушек! Несмотря на шалости, присущие юности, несмотря на случайность их встреч, мальчик вызывал у строгого обер-квизитора необъяснимую симпатию, даря в ответ искреннюю привязанность к блестящему столичному дяде.
Это, должно быть, потому, что Хальдриг Разбойник, папаша Германа и младший брат Конрада, пробуждал у обоих одинаковые чувства. Иногда барон жалел, что в отрочестве, переехав в столицу, с согласия отца подписал отказ от земельных претензий в пользу Хальдрига. И часто спорил со своим духовником, утверждавшим, что братоубийство – тяжкий грех.
Вне сомнений, отцовский нрав и толкнул юношу на скользкий путь рыцаря Зари. Если ты рано потерял мать, тихую и запуганную женщину, если тебя всю жизнь упрекают в слюнтяйстве, а рядом буянит косматый и бородатый варвар, единственный смысл жизни которого – распутство, обжорство, пьянство и разбой на дорогах, к вящей радости соседей, таких же любителей проломить кому-нибудь голову!.. Волей-неволей сам погрязнешь в зловонном болоте провинции, либо насквозь проникнешься случайной идеей, возвышенной и бестолковой. Когда б не вмешательство обер-квизитора, приехавшего в Шмуц для бдения в отцовской гробнице – эту скорбную обязанность братец Хальдриг превращал в мучение! – молодой Герман ни за что не получил бы разрешения уехать в Бравалль.
– Университет? – спросил, а скорее, рыгнул Хальдриг, маясь с похмелья. – В нашем роду хватит одного умника! Хотя даже одного многовато, как по мне… Эй, Конни, давай-ка развлечемся на дубинках?
Конрад сперва отказался, а потом вдруг передумал. Братья развлеклись на дубинках, и обер-квизитор не оставлял этого занятия до тех пор, пока Хальдриг не подписал письменного дозволения на отъезд сына. Впрочем, пришлось еще потрудиться сверхурочно, зато Герману была выделена стипендия с доходов баронства.
Стряхнув воспоминания, обер-квизитор бросил «Стратагемы» обратно на кровать, опечатал комнату племянника и двинулся дальше. Симпатия к Герману удивительным образом распространилась и на остальных квесторов. Небось, у всех были трения с родителями, а возможно, и со сверстниками, если детей занесло в ряды пресловутого Ордена. Представить благополучного человека, рискующего жизнью в поисках Пупа Земли и тем самым поддерживающего существование цивилизации, безразличной к спасителю, Конрад не мог.
Наверное, именно поэтому он любил слушать баллады заезжих трубадуров.
Восполнял недостаток фантазии.
– Ваша светлость, а вам не нужен умелый стряпчий? Имущественные споры, иски за клевету? Завещание? Восстановление доброго имени?
– Сударь Тэрц, подите вон…
Спустя час барон опустился в кресло у окна комнаты Джеймса Ривердейла, и задумался. Составлять опись вещей не было смысла. Камзолы, чулки, куртки, сапоги и шляпы мужчин. Платья, туфельки, шляпки, накидки
В комнате Кристофера Форзаца не нашлось практически ничего.
Маги не любят оставлять имущество, пропитанное маной владельца, без присмотра.
Ни одной зацепки, утверждала логика. Здесь что-то не так, вмешивалось чутье. Вещи очень много говорят о владельцах. Но бывают вещи немые, вещи с вырванным языком, и они способны насплетничать внимательному слушателю гораздо больше, чем самая болтливая улика. Надо вернуться сюда позднее и дольше посидеть наедине с вещами квесторов. Помолчать вместе с ними. Обождать, пока тишина оформится в подсказку.
А Трепчика-младшего гнать от этих комнат пинками. Пусть хоть все стряпчие мира начнут единогласно скандировать статьи «Кодекса о неуплате». Если хозяин позаимствует из имущества гостей хотя бы флакон совершеннолетней гуртовщицы, для любимой поварихи Ганечки, – слово чести, Гильдия Отельеров лишится своего почетного члена…
– Кидай! Кидай, дурила!
– Пентюх!
– Сам пентюх!
Вопли со стороны IV-го тупика, куда выходило окно, отвлекли барона. Раздраженный, он вскочил, до половины высунулся наружу, желая облегчить душу проклятиями. И застыл соляным столбом, потрясён открывшимся зрелищем.
Внизу свора трущобных крысят играла в мяч чьей-то отрубленной головой.
Прыгать со второго этажа барон раздумал. Несмотря на памятные заверения Трепчика-младшего, что, дескать, здесь невысоко. Это стряпчих выкидывать невысоко, а обер-квизиторам скакать не с руки. То есть не с ноги.
Мы и по лестнице – вихрем.
Куда они денутся, крысята, из тупика…
Когда бежишь, несешься, прыгаешь через ступеньку, сшибая по дороге замешкавшегося хозяина и не тратя драгоценные секунды на извинения – как ни странно, успеваешь подумать о многом. Например, о тупиках. О сволочах-крысятах, которые, вполне возможно, чудесно денутся, и с собаками не сыскать, куда денутся, – ведь как-то они попали в треклятый тупик, минуя оцепление! Эти гаденыши с окраин все ходы-выходы… через забор, в тайный лаз, подземным ходом… Наверное, поэтому и не крикнул ликторам из окна: сюда, мол! держи! хватай! Крикнешь в горячке, а крысята врассыпную, с чужой головой подмышкой… Жуткое зрелище, даже для привычного человека. Черт лица не разобрать, слипшиеся волосы, сплошная корка бурой крови. Ловкие пальцы хватают «мяч» без малейшего трепета, перебрасывая гогочущему дружку… Почему ликторы проморгали?! Почему не нашли при осмотре тупика?! Самим головы поотрываю, ротозеям!.. и играть заставлю, на жалованье…
Отлетела латунная спица, которой крепился между ступенями белый ковер.
Отлетела вторая спица.
В мозгу стучит «Сарабанда» Баруха Доуленда. Ранний вариант, запрещенный в Южном Анхуэсе за «вульгарность и презрение должной скромности» – под тамбурин, кастаньеты, с лихими выкриками танцоров…
Хрустнул под каблуком обломок картинной рамы.
В ужасе взвизгнула дверь гостиницы, едва не слетев с петель.
За угол, скорее за угол…
В этом забеге Тихий Трибунал выиграл у Бдительного Приказа. Не заботясь приличиями, вигилла Генриэтта – должно быть, и у нее сердце плясало знакомую, запрещенную ханжами «Сарабанду»! – выскочила за вещественной уликой прямиком из окна каминной залы. Лишь взметнулись облаком нижние юбки, да мелькнули, открывшись случайному взгляду, изящные щиколотки. Ну конечно, бельэтаж, тут и захочешь, а ног не поломаешь… что, господин обер-квизитор, стыдно?.. да, стыдно…