Приют
Шрифт:
Превозмогая боль, он натянул на себя изрезанный пиджак. Итак, вперед, рахиты, на Стамбул! Вот только нужно найти еще одну палку для опоры – своей ноге он не доверял. Денис достал пистолет и проверил патроны.
Где-то вдалеке тоскливо закричала выпь.
Через двадцать минут ссутулившаяся фигура, опираясь всем телом на суковатую ветку, ковыляла прочь от «БМВ». «Дипломат» с шестьюстами тридцатью тысячами долларов остался лежать в багажнике автомобиля.
19
Грузный
– Э, аккуратней! – раздался недовольный юношеский голос.
Бородатый мужчина с кряхтением втиснул свое огромное тело в спальный мешок.
– Что, Вован, я отдавил тебе яйца?
Он втащил в палатку ружье.
– Гена! – позвал бородач.
– Чего еще? – сонным голосом спросил мальчик. Он повернул голову и, прищурившись, посмотрел на пьяного отца. Тому наконец удалось застегнуть «молнию» на мешке, и он удовлетворенно хмыкнул:
– Чего-чего… Много вопросов задаешь. Ты должен сказать: «Да, папуля, я слушаю тебя, ты у меня самый лучший…» А то единственное, что от тебя дождешься, это: «Слышь, батяня, это самое, мне нужно типа того, тридцать рублей и все такое, на кино и мороженое, чтоб я усрался, и все дела…»
– Чего ты хотел? – раздраженно спросил Гена.
– Кто это был с тобой там, на берегу?
Мальчик замешкался, но через секунду ответил:
– Никого. Я был один, ты что, ослеп?
– А мне показалось, что кто-то шагнул в кусты.
Гену накрыла волна перегара.
– Смотри, засранец, если я узнаю, что ты делал что-то непозволительное… – с угрозой произнес отец.
– Тебе показалось, я был один.
Отец запыхтел, устраиваясь поудобнее. Вероятно, он задел старшего сына, потому что тот сразу дал о себе знать:
– Завалишь палатку – будешь спать в своей лодке.
– Заткнись. Что у меня за дети, черт побери! В старости рюмку не поднесут!.. – проговорил мужчина.
– Тебе в старости рюмка не понадобится. Если будешь так бухать, то вообще вряд ли доживешь до старости, – сказал Вован. Тут же послышался глухой шлепок и его изумленный вопль.
– Ничего, тебе полезно, – неожиданно мягким голосом произнес отец. Вован обиженно замолчал. Мужчина повернулся на другой бок и вдруг сказал: – Завтра с утра снимаемся.
– Почему так рано? – удивился Гена. – Ты же сам хотел здесь порыбачить?
– Потому что пять минут назад по радио передали, что в окрестностях бродят два психа. Они перерезали кучу людей в каком-то здешнем кафе, а потом убили мента. Они могут быть где-то рядом. Мне плевать на этих сумасшедших, пусть их будет хоть дюжина, если бы я был один. Но здесь со мной два сына, хоть они и полные засранцы. Мне не плевать на тебя, поэтому я и спрашиваю, видел ли ты кого-нибудь
Мальчик почувствовал, как по спине побежал холодок. Перед глазами возник образ встретившегося на берегу подозрительного парня с не менее подозрительным именем Феликс. Особенно ярким в этом образе сознание выделило мелькнувшую в лунном свете рукоятку пистолета. Гена сразу понял, что это настоящий «ствол», такие бывают у крутых парней в боевиках, которые он обожал смотреть вечерами.
– Я никого не видел, папа, – вдруг произнес он непринужденно.
– Ладно. Пусть только сунутся, я пропишу им свинцовых пилюль. А теперь спать, – приказал отец и через пару минут уже громко храпел.
Вскоре засопел и Вован. Гена лежал с открытыми глазами, словно пытаясь что-то разглядеть в угольной черноте.
(…устроили резню в здешнем кафе…)
Мальчик нащупал в кармане небольшой перочинный нож и крепко стиснул его в маленьком, но крепком кулаке. Так он и заснул.
20
Перед глазами все плыло, очертания предметов были нечеткие и размытые, будто он находился под водой. Виски сдавливало, как в огромных тисках, сердце колотилось, как поршень в перегревшемся двигателе. Горло пересохло, дыхательные пути сузились до игольных ушек, изо рта вырывался сиплый свист. Ужин лез обратно, хотя измученное сознание с готовностью подсказало ему, что дело-то вовсе и не в ужине, благо холодное мясо с хлебом – не самый худший вариант в теперешних условиях. «Просто у тебя началась ломка», – зловеще шептал незнакомый голос, даже это был не голос, а какой-то звериный хрип.
Митричу, или Дмитрию Шевцову, было очень плохо. Открыв глаза, он некоторое время лежал молча, уставившись немигающим взором в черноту за окном. Он вспомнил, что какая-то женщина сделала ему укол, и на мгновение ему стало немного лучше, даже почти хорошо, чего там лукавить. Потом его телом овладела странная необычайная слабость и…
(ты уснул…)
Да, он уснул. Точнее, провалился в беспамятство. А сейчас Митрич чувствовал, как его тело начинает скручивать, как скручивают, выжимая, мокрую простыню. Конечности стало покалывать миллиардами крошечных невидимых иголок, острых, как жала пчел. Но он понимал и даже знал, что это не боль. Это не боль. В сравнении с настоящей болью (как же его пугает это слово!..) это просто ласковое поглаживание девичьими ручками.
Боль… Какое жуткое слово. От него веяло холодом и призрачным ужасом. Митрич знал, и знание это пугало его еще больше, оно повергало его в пучину отчаяния и безысходности. Настоящая боль еще не пришла. Она рядом, совсем рядом. Как уродливая рептилия, спрятавшаяся после сытного обеда в каком-то сыром ущелье, она проснулась и снова хочет есть. И очень скоро эта тварь ворвется в его искалеченное тело, вгрызаясь в плоть и мозг кривыми когтями, вырывая мясо и сухожилия, вонзаясь в мозг зубами…