Призрачно все...
Шрифт:
Алло, что за кружева?
Если по-трезвому рассудить, отбросив эмоции, то проект следует потихоньку сворачивать. Можно, конечно, оборвать все на середине. Обидно до чертиков, но работать без помощника Павел не может. Информации, принесенной Кедрачом в клюве, едва хватило, чтобы качественно адаптировать одноклассника в прошлом. Сейчас остро требуются факты, наступать надо «по всем фронтам». Сюжет, что называется, завертелся, пошел.
Придется Изместьева вернуть обратно целым и невредимым, иного решения не просматривается. Все будет выглядеть
Да, Егорушка, нагадил ты прилично. Все научные изыскания последних лет — коту под хвост. Заменить тебя однозначно некем.
Подобный поворот событий следовало предвидеть заранее, лошадей, что называется, считают на берегу. Огромная предварительная работа фактически уничтожена. Фантастические деньги «профуканы», все усилия сведены на нет.
Кедрач — сволочь! Это ему так не пройдет. Чуть позже, не сейчас, Павел им займется… Этому вшивому театралу мало не покажется. Ишь, возомнил себя борцом за справедливость. Совесть в нем проснулась. А раньше где она была? Когда писал сценарий под названием «Вперед, в прошлое», о чем думал? Когда собирал разрозненную информацию по библиотекам о далеком 1984-м, почему тогда совесть помалкивала?
Тогда можно было еще остановиться, спустить все на тормозах. Никто бы ничего не понял, было бы не так обидно. Сейчас, когда Павлу приходится «дневать» и «ночевать» в лаборатории, поскольку на нем лежит главная ответственность: за жизнь Изместьева в течение всего эксперимента. Сейчас у него совершенно нет времени ни на что. У него не сорок рук, а всего две. В такой момент и — предать. Неслыханно!
Кедрач был «глазами» и «ушами» Аркадия в далеком 1984-м. Все, с чем сталкивался «там» Изместьев, предварительно черпалось Егором из различных источников, к которым, кроме него, никто не имел доступа. Все шло, как по маслу. Пока театралу моча не ударила в голову.
Такое нафантазировать! Как здорово была им придумана эрмикция, перемещение голограммы души в пространстве! Как талантливо они с Поплевко все «обстряпали»! Гениально! Недаром парень когда-то занимался с Кедрачом в одной театральной студии. Все было разыграно, как по нотам. И вот, когда осталось лишь довести дело до конца… Осталось — дело техники… Кедрач оставил его один на один с проблемой. Сам смылся. И Ворзонин не может ничего поделать. Весь накопленный арсенал психотерапии — здесь не помощник.
Плюнув и выругавшись, он вскочил, надел халат и вышел в коридор. Несколько последних суток он находился в клинике. Шутка ли: его одноклассник с огромным количеством датчиков на теле лежал под огромным стеклянным колпаком…
Час назад точно лежал.
Внезапно почуяв неладное, Ворзонин побежал наверх. Лестничные пролеты мелькали, словно железнодорожные полустанки мимо летевшего «во весь опор» скорого. И с каждым полустанком нарастало волнение: что-то случилось. Но что могло случиться? Проснуться Изместьев не мог: медикаментозный сон — надежная вещь. Вмешаться в процесс кроме Кедрача никто был не в состоянии: никто не знал об эксперименте. Уж Ворзонину это было хорошо известно. Медсестра наблюдала за больным
Ворзонин влетел в терапевтический блок подобно вихрю. Первое, что бросилось в глаза, — благополучно спящая медсестра за столиком. А второе было пострашнее. Там, где должен был находиться больной, сиротливо лежали электроды и невинно белели простыни. Да, еще подушка. И — все.
— Где? — заорал Павел, едва не поскользнувшись на кафеле. Стекла задрожали от его голоса. — Я тебя спрашиваю, Надежда, где он?
— Кто? — спросонья совсем юная девушка ничего не могла понять: лишь потирала глаза и потягивалась. — Больной? А где он? Я не знаю даже… Он здесь был. Куда делся… Так, наверное, вышел.
— Больной, черт возьми, без сознания! Вышел! — Ворзонин чувствовал, что готов разорвать «засоню» на части. Еще немного, и произойдет непоправимое. — Ты куда его дела? Я зачем тебя сюда посадил? Зачем тебе плачу такие бабки?!
— Как? Где он? Что с ним? — Надежда, наконец, «въехала» в ситуацию. — Ой, Павел Родионыч, простите, задремала…
— Я тебя так прощу, — задыхаясь от ярости, кричал Ворзонин. — Что ты виноватой в принципе больше никогда не сможешь быть. Я тебе покажу Павел Родионыч! Растяпа! Раззява!
Шаря по пустой функциональной кровати руками, словно надеясь нащупать там человека — невидимку, доктор хрипел, икал и трясся. В голове вольтовой дугой вспыхивал вопрос: «Куда он делся?»
Пару дней назад, когда Ворзонину показалось, что наркоз недостаточно глубок, он увеличил дозировку снотворного. У Изместьева произошла остановка сердца. Павел, в принципе, был готов к такому повороту. Именно для таких случаев был приобретен новенький дефибриллятор.
Сердце быстро завели, все показатели пришли в норму. Но почему-то с тех пор в душе психотерапевта живет какая-то неясная тревога. Выходит, не зря она там поселилась. Не зря!
Кедрач не мог Аркашку ни освободить, ни разбудить. Что происходит? Что он, психиатр с большим стажем, не учел? Где утекла информация? Или это… за пределами его понимания? Но… как такое возможно?
Он подошел к рыдающей медсестре, положил ей руку на затылок.
— Ну, ладно, ладно… Водопад из слез не стоит устраивать. Лучше вспомни, что ты видела. Что ты помнишь? Как это происходило?
— О чем вы? — всхлипывая, кое-как выговорила медсестра. — Я ничего не видела. Я не знаю, куда он делся. Недавно он лежал, а сейчас…
— Может, кто входил сюда?
— Никого не видела. Честно, Павел Родионыч…
Медлить было нельзя. Понимая, что совершает глупость, он схватил телефонную трубку. Вахтерша внизу ответила, что за последние два часа никто, кроме режиссера из театра, мимо нее не проходил.
Даже если предположить нереальное, Изместьев не мог пройти незамеченным: на нем не было одежды. Ключ от раздевалки лежал в верхнем ящике рабочего стола в кабинете Ворзонина.
Павел обнаружил, что именно туда и направляется. Ноги несли его по ступенькам, голова думала совершенно о другом.