Призрачно все...
Шрифт:
Он не посмел ее ослушаться. В голосе банкирши прозвучала такая сталь, что настаивать на чем-то было глупо. Он продолжал стоять посередине спальни. Чего ждал, спрашивается?
Подробности того «выпускного» вечера прорисовывались в памяти все четче. Мальчишка, юнец, молокосос. Все испортил, салага! Проследил бы за базаром — и, глядишь, все по-другому бы завертелось. Ах, трепач, ах, дешевка!
Июнь в том году выдался теплым, тополиный пух вовсю забивал глаза и ноздри. Не хотелось уже ни пить, ни танцевать. Выпускники пошли встречать рассвет, большинство парней и девчонок
Они с Жанкой сперва отстали, а когда все повернули в парк культуры, юркнули в один из проходных дворов, и — были таковы! Только их и видели. Школа позади, впереди — неизвестность.
Юность не взвешивает каждое слово, она предпочитает рубить с плеча. Лучше — чтобы наотмашь. Почему он просто не поцеловал ее в щеку и — не отчалил… от греха подальше?! До лучших времен. Все двигалось бы своим чередом, поэтапно: любовь-морковь, шуры-муры.
Нет, приспичило тогда! Ни до, ни после. Зачем поднялся вслед за ней по оплеванным ступенькам! Она не настаивала, но и не запрещала… Как бы говорила: если ты чувствуешь уверенность в себе, если ты повзрослел окончательно, что ж, флаг тебе в руки… Выбор за тобой, вожак! Она хотела быть ведомой. Жанка Аленевская, самая непонятная девчонка из класса. Она умела отбривать ухажеров, могла сказать обидное при всех, но только не в его адрес.
В темноте прихожей, как пишется в дамских романах, случайно коснулся ее маленькой груди. Задышали, засопели, как взрослые. Но если сейчас это — укрепившийся инстинкт матерого мужика, тогда, в далеком 85-м, — скорее, наносное желание казаться таковым. Что-то было до этого… Вот именно, что-то! А кто проверял? Так, ширли-мырли, не более.
Дышали, обнимались, целовались взасос. Она не сопротивлялась, когда Аркадий добрался до ее трусиков. Это сейчас он понимает, насколько она ему доверяла тогда. Чисто по-женски. Насколько она была выше, взрослей, мудрее… А он копошился со знанием дела, как часовщик в будильнике. Старьевщик, блин!
Когда пришло время действовать, когда все карты раскрылись, когда нагота, как лепнина, задышала под рукой — вот я, дотронься, не обожгись только. Делай что хочешь, но не тяни время, не отстраняйся, не дистанциируйся, не переводи в игру, ты — не посторонний. Возьми ноту, не сфальшивь! Шевелись!
А он спекся. Понял, что ничего не выйдет, загодя. Что «прухи» не хватит. Будучи совершенно не готовым к такому исходу, облажался, как сейчас говорят. Дал стрекача. Оделся, вышел на балкон, закурил.
Она лежала, ждала, ждала… Потом оделась, вышла к нему, прижалась. Боже, как он ее ненавидел в те минуты! Свидетельницу его позора. Ни в чем не виноватую. Что делать? Как быть?
— Аркаш, не расстраивайся! — донеслось до него. — В следующий раз обязательно…
Он понял, что или сейчас, или никогда. Если даст ей закончить фразу, если смолчит, уважать себя перестанет. Идиот! Недоросль! Мальчишка!
— Что?!! — прошипел по-змеиному, помнится. — Ты что о себе возомнила? Дело не во мне, дура! На себя посмотри! Другие девки как девки, ничего из себя не корчат,
Она поначалу ничего не поняла. Ее расширенные глаза смотрели, как он одевался, как нервно зашнуровывал ботинки в прихожей.
— Эх, Аркаша, Аркаша, — последнее, что услышал он с лестничной площадки, перед тем как хлопнуть дверью. Утренний ветер «прошил» его сверху донизу, сразу же зазнобило. Кажется, начал моросить противный мелкий дождик.
Подняв голову, разглядел Жанну на балконе, перематерил себя последними словами. Она держала руку у рта. Чтоб не разрыдаться. Он поспешно повернул за угол. Словно подвел черту под тем, что случилось в эту ночь, что вообще было в школе, в юности…
Больше они не виделись. До случайной встречи в парке неделю назад. Только на этот раз не он от нее отстранялся, а она. Имея полное на это право.
Двадцать лет… Словно их и не было. Так все остро накатило, что он чуть с ума не сошел. Он сейчас — в ее упакованной квартире. Опомнился, когда она хлопнула дверью. Кажется, сказав что-то про холодильник и про то, что дорогу он домой самостоятельно найдет. Сообразил, что на дворе — двадцать первый век, ему почти сорок, и хорохориться, как в юности, не перед кем.
Быстро одевшись, подошел к широкому окну, взглянул на панораму просыпающегося города. Как дальше-то жить?
Потом прошел вглубь квартиры, взял с тумбочки свадебную фотографию дочери Жанет. Боже, как бы он хотел оказаться на месте счастливого жениха. Девушка была похожа, как две капли воды, на Жанет образца восьмидесятых.
Русалка без дельфина
Кристина смотрела на дремавшего Вениамина и утирала одну слезу за другой. Даже во сне он теперь был другим. Ей не хотелось его погладить, поцеловать спящего, как это случалось раньше.
Господи, если бы он тогда, очнувшись, назвал ее русалкой, если бы… Все бы было по-другому. Это их мир, созданный певцом и композитором Игорем Николаевым: она — русалка, он — дельфин. Когда-то на концерте Николаева они познакомились и решили друг друга так называть.
Обычно, выходя из комы, Вениамин с укоризной замечал: «Опять плакала, русалка!» Ей сразу становилось легко и хорошо. Эти слова означали, что болезнь не смогла его у нее отобрать. Вновь победа осталась за ними.
Но в этот раз он ее не назвал русалкой. Более того, он ее не заметил вовсе. Она теперь для него — пустое место, и это было страшнее всего.
Она думала, любовь сильнее болезни. Думала, любовь поможет им выстоять. У них обязательно будут дети, здоровые дети. Вообще, впереди их ждет замечательное будущее. Они были уверены в этом. До того, как сходили в кино.
Вениамину резко стало плохо, она не помнила, чтобы он «загружался» так быстро, буквально на глазах. По лбу покатились крупные капли пота, его затрясло и…
Увидев потом, после «пробуждения», его глаза в машине «скорой», Кристина словно в ледяную купель окунулась: другой взгляд, другой голос. Перед ней на носилках был другой человек.