Призрак времени
Шрифт:
Вечная музыка звучала среди вечных звезд. Руки Ивана делали другое не менее вечное дело, без которого ничего не было бы: работу. Созидание. И сложный ритм концерта Бетховена удивительным образом совпадал с движениями рук Кореня. Он даже начал тихо подмугыкивать.
Все идет хорошо, на славу: и втулка, и экспедиция… жизнь удалась.
Минуло пятнадцать лет со дня старта, по внутреннему счету девять. Если вычесть время анабиоза, каждый из них прожил в звездолете не более четырех лет. А сколько сделано!
Тогда от Солнечной удалялась, выбрасывая
— Да-а… — усмехнулся Корень своим воспоминаниям, бросил втулку в банку с чистым толуолом: отмыть масло.
Цистерна без названия (его решили дать, когда все сделают, обустроят) ввинчивалась в пространство. Внутри же — да и снаружи — кипела работа. Первые годы трудились все астронавты: свинчивали параболические решетки антенн в пустоте под бешенно крутящимися звездами, собирали схемы, налаживали и выверяли курсовые автоматы, малярничали, прессовали из пластмасс бытовые приспособления, проектировали и монтировали душевые и санузел так, чтобы отходы шли на удобрение в оранжерею, склонялись над станками, отыскивали в гигантском корпусе кораблч игольчатые отверстия истечения воздуха, переплавляли отходы материалов, готовили пищу…
Но наиболее увлеченно каждый исполнял свое любимое дело. Вряд ли кто из членов экипажа создал бы такую оранжерею, кроме Марины Плашек. А кто лучше Галины Крон озвучил бы все отсеки! Всегда есть музыка — вместо угнетающей тишины пространства: стереозвучание, будто сидишь в хорошем концертном зале, той же полноты диапазон. Это нужно уметь и любить.
"Как много может сделать человек!" — подумал Корень. На Земле твой труд растворяется в работе многих, не так заметен. А здесь — вот она, совершенная звездная машина, сгусток их работы, мысли, творчества; их корабль, жилище, инструмент исследования Вселенной. "Буревестник!" Они шестеро создали это за 4 релятивистских года жизни. Теперь работу даже приходится экономить…
Стефан вошел в мастерскую, глянул растерянно исподлобья:
— Яркость звезды не увеличилась против стартовой. Ни в одной части спектра. Так что эффект Допплера не при чем. — Главный конструктор утомленно прижмурился. — Знаешь, по-моему, яркость даже уменьшилась…
Они вдвоем дежурили на корабле. Остальные спали в контейнерах анабиозной установки при температуре, близкой к абсолютному нулю. Когда самое нужное: обсерватории, энергосистема, оранжерея, каюты и кухня, система автоматического управления двигателями — было исполнено, перешли на режим трехмесячного дежурства по двое. И силы, и жизнь также следовало экономить.
— А скорость?
— Та же, 0,82 от световой. С чего бы ей меняться! Двигатели
— Фотоэлементы в порядке?
— А с чего им быть не в порядке, это же кристаллы!
— Полупроводниковые, очень чувствительные. Сравни с эталонами.
— Хорошо. — Стефан повернулся к двери.
— Постой! — окликнул Корень. — Пошли вместе.
В стометровом коридоре, что вел мимо рубки управления к носовой обсерватории, тоже звучало фортепьяно с оркестром. Здесь было прохладно всегда, когда не работали двигатели. Корень и Март прошли мимо оранжереи; там пышно цвели розы и пионы, зеленели овощные грядки, выстроились карликовые, специально выведенные для пассажирских планетолетов яблоньки и апельсиновые деревца. Миновали овальные двери кают, люки пищевых холодильников, покрытые инеем двери отсека с установкой "Засыпание — пробуждение" — от нее веял колючий холод. Проходя мимо, Корень подумал, что через 36 часов они со Стефаном вернут к жизни двух астронавтов, а сами залезут в контейнеры и на три месяца превратятся в куски льда. Да и пора, они уже устали от однообразия пути.
Выгнутые стены коридора были расписаны от пола до трапа — им пользовались, когда работали двигатели и ускорение меняло привычные представления о "верхе" и "низе". Чего здесь только не было! Закат над темно-синим морем, кровавой полосой между призрачными облаками… Вот голубой ветер прижал к желтому песку неземного вида растения, срывает и несет красно-желтые лепестки… Зеленые поля по бокам гудронового шоссе, а на нем у горизонта маленький мотоциклист… Все намалевано размашисто и ярко: Антон Летье не любит смешивать краски.
— Скоро ему негде будет рисовать, — заметил Март.
— Ничего. Закрасит и начнет по новой.
Стефан открыл массивные двери в конце коридора — и, так казалось, ступил прямо в бешенно вращающийся звездный простор. Корень, следуя за ним, хоть и знал, что прозрачная полусфера обсерватории прочна, как броня, ступил на нее с инстинктивной опаской. Здесь тоже было холодно: космос высасывал тепло сквозь полусферу.
— Включить освещение? — спросил Март.
— Не надо, пусть глаза привыкают.
Они наощупь нашли сиденья, закрепились в них.
Капитан включил противовращение обсерватории.
Звезды замедлили головокружительный бег. Возникло тошнотворное ощущение стремительного падения — переход к невесомости. Корень чувстовал, как на коже выступает липкий пот, во рту набирается слюна. Через силу усмехнулся: на чем он только не летал, а так ие избавился от этих приступов морской болезни; только и того, что наловчился их скрывать.
За прозрачной полусферой ярче всех пылал Альдебаран. Из-за скорости "Буревестника" он выглядел не желто-красным, как с Земли, а бело-голубым.