Призвание – опер
Шрифт:
Все теми же неслышными шагами телохранитель приблизился.
– Сядь рядом, – указал вор на кресло, стоящее возле небольшого столика с резными ножками, на котором едва умещалась бутылка дорогого коньяка, ваза с виноградом и две рюмки.
Телохранитель, несколько смутившись, сел, вопросительно заглядывая в глаза Мономаху. Хотя тот явно не хотел встречаться с ним взглядом. И Артем догадался почему.
На глазах вора были слезы. Такого Артем еще не видел.
Мономах налил в обе рюмки коньяку. Одну подал телохранителю. И они выпили молча, не чокаясь. Потом старый вор
Взгляд, от которого даже самых стойких авторитетов бросало в дрожь, теперь был наполнен неразделимой печалью. Вор вздохнул.
– Скажи, Артем. Только честно, – попросил вор. – Я тебя хоть раз в жизни обидел чем-нибудь? Обошелся с тобой незаслуженно грубо?
Артем вопросительно и в то же время преданно взглянул на Мономаха. Зачем спрашивать то, чего никогда не было. Разве вор забыл?
– Нет. Никогда, – почти шепотом проговорил телохранитель, не понимая, к чему все это сказано хозяином. Но не зря говорят, что взгляд может объяснить все больше, чем слова. И, посмотрев в глаза Мономаху, телохранитель почувствовал беду, помочь справиться с которой он не в силах. И впервые гиганту захотелось расплакаться. Вор чувствовал его бессилие и не осуждал. И от этого еще тяжелей было на сердце верного телохранителя, готового отдать свою жизнь за вора.
– Нет, Владимир Борисович, никогда, – повторил он. А Мономах в ответ только кивнул седой головой. Объяснять ничего не стал. Несколько минут молчал, потом заговорил тихо, стараясь скрыть волнение:
– Вот что, Артем… Настало время нам попрощаться… Так-то вот.
– Почему? Вы куда-то уезжаете? – впервые осмелился телохранитель перебить Мономаха. Слишком уж растрогал его душу старик.
– Нет, – грустно покачал головой вор, не обратив внимания на эту маленькую наглость своего охранника. – Уезжаешь ты, мой дорогой.
– Но…
– Слушай меня внимательно, – на этот раз Мономах заговорил несколько раздраженно, не хотел, чтобы телохранитель перечил ему: – Сейчас ты возьмешь Дика и уедешь. В гараже стоит старая «шестерка». Возьмешь ее. Вот это тебе, – вор подвинул ногой сумку, доверху набитую пачками долларов.
– Я не могу…
– Бери. Это твое. Здесь пятьсот тысяч долларов. Про эту наличку не знает никто. Бери. Можешь распоряжаться ими как хочешь, – опять с раздражением проговорил вор, заметив, что телохранитель собирается что-то сказать. – Артем! Я не люблю сантиментов. И ты это знаешь. Ты заслужил эти деньги. Но дай мне слово. Пообещай мне…
– Все, что хотите. – Здоровяк с готовностью приложил руку к груди, к сердцу, в знак глубокого уважения. Встал перед вором во весь рост.
– Дай слово, что не отдашь Дика на живодерню. Что не выбросишь на улицу и ему не придется бегать по помойкам и собирать объедки.
– Владимир Борисович… Я лучше сам сдохну, чем допущу такое!
– Слово?! – потребовал вор, и голос его точно взлетел вверх.
– Даю слово, – сказал здоровяк, с почтением поклонившись старику.
– Я бы хотел, чтобы ты поселился где-нибудь недалеко от Москвы. Тут полно подходящих городов. Открой какую-нибудь «лавочку». Торговля не оставит тебя голодным. Ну, вот и все, что я хотел тебе сказать.
Гигант увидел, что вор заплакал, быстро пристегнул к ошейнику карабин и потянул упиравшегося пса из комнаты. А на душе тяжело. Впервые оставлял вора одного. И теперь уже навсегда.
– Прощайте! – услышал он дрогнувший голос старика. Обернуться и увидеть слезы на глазах старого вора не хватило сил. Спросил, не оборачиваясь:
– Как же вы?..
Вор не ответил. Это уже было для вора не важно. Гигант не видел, как вскинулась вверх сухая рука и тут же бессильно упала с подлокотника кресла. Он вышел и, не оборачиваясь, закрыл дверь.
Когда старенькая «шестерка» выехала с территории, Мономах встал с кресла. Походил по комнатам. После ухода верного слуги дом стал для него пустым, неодушевленным. Он ненавидящим взглядом смотрел в молчаливые лица, изображенные на портретах рукой великих мастеров живописи, и находил в их глазах отчужденное осуждение. Казалось, все они тоже ненавидели его. Он не сомневался, им было за что его ненавидеть. Многие бесценные полотна в свое время были украдены и потом перекочевали к нему. Но теперь они не имели для него цены. Теперь это всего лишь мазня.
Он вышел из дома, дверь запирать не стал. И походкой уставшего человека побрел в гараж. Не хотелось отказать себе в удовольствии.
В гараже у Мономаха было около двух десятков разных машин. Эта страсть осталась у него смолоду. Любил красивых женщин и автомобили. Потом женщин порастерял, а автомобили остались. Они не бросали его, не изменяли, когда он превратился в старика. И он берег их, начиная с самой первой купленной машины. Не выбрасывал на свалку. От быстрой езды Мономах всегда испытывал ни с чем не сравнимый кайф. Даже в постели с юными красотками не переживал такого.
Он завел новенький «БМВ» последнего выпуска, купленный буквально пару месяцев назад. Удобно расположившись на водительском кресле, выехал из гаража. Закрывать ворота не стал. Незачем теперь.
На скорости почти двести километров в час он обогнал бежевую старенькую «шестерку», в которой ехал телохранитель с собакой.
Узнав машину, Артем изо всех сил надавил ногой на педаль газа. Но машина едва набрала сто двадцать. Зато мимо, вслед «БМВ», понеслись две иномарки, быстро удаляясь и превращаясь в две маленькие точки, вскоре растаявшие вдали.
Проехав километров десять, Артем увидел стоящий на обочине «БМВ», весь изрешеченный пулями, и в нем истекающего кровью старого вора Мономаха.
Старый вор сидел с гордо поднятой головой, прижав ее к подголовнику, и остекленевшим взглядом смотрел вдаль, на убегавшую ленту шоссе. Даже в такой момент он сумел сохранить улыбку, словно насмехаясь над смертью…
Спустя пару недель, после того как Федор вышел на работу, в структуре МВД произошла «чистка»: многих генералов без видимых причин и без почета отправили на пенсию. И в структуре московской милиции произошли большие изменения. Самого начальника милиции уволили из органов. И поменяли целый ряд начальников управлений.