Про тебя
Шрифт:
— Это Валера Новицкий. Я освободился. Готов встретиться хоть теперь.
— Валера, где тебя носило? Через час–полтора уезжаю.
— А как же мои ноги?! — капризно взывает он. — Когда ты их полечишь?
— Не судьба, Валера, бросай курить. Вышло моё время в Париже. Кончилось.
Возвращаюсь к столу, сажусь рядом с Анастасией. Она поворачивается ко мне:
– …Сегодня шла из Академии к дому. У магазина «Тати» стоит молодой человек в измятых, грязных джинсах, ширинка, извиняюсь, расстёгнута, зато поверх ковбойки огромный православный
Все хохочут. А мне неприятна эта история. Поневоле вспоминаю о своих спутниках–паломниках…
— Ирочка, во сколько автобус прибудет к монастырю?
— Сказали — вечером.
Смотрю на часы — пять минут восьмого.
— Тогда мне пора, — поднимаю рюмку, чокаюсь со всеми, благодарю.
— Этьен, едем? Тем более, дождь. Сильный.
Тот внимательно смотрит на меня, пытаясь понять. Анастасия переводит. Затем вновь обращается ко мне:
— К чему так спешить, ещё ничего не ели, будет форель с картофелем. Еще Одилия будет играть нам на скрипке.
Услышав, что назвали её имя, Одилия что-то говорит.
Теперь переводит Ирина:
— Она спрашивает — сколько должна за сеанс?
Смотрю на Одилию. Сидит без своих украшений. Светло улыбается, кивает мне головой.
— Храни вас Господь! — говорю я всем и встаю. Этьен встаёт тоже.
Прежде чем надеть куртку, захожу в комнату, забираю со стола конверт с кленовыми листьями, фотоаппарат, сбрасываю в пластиковый пакет накопившиеся вещи.
Выйдя за Этьеном из квартиры, оборачиваюсь и вижу — Ирина нежно пригнулась к Жене. Девочка отрешённо смотрит, как я ухожу из её жизни.
Этьен впереди, я — за ним, перебегаем под шумящим дождём на противоположную сторону улицы, где в тесном ряду других машин припаркован «Ситроен». Вот и распахнутое окно на первом этаже. При свете лампы с зелёным абажуром одинокий человек продолжает над чем-то корпеть у конторки.
…Прощай, мой собрат, прощай, Буа де Булонь! Высокие фонари выхватывают из темноты косо летящие струи дождя. Дворники ёрзают по лобовому стеклу. Едем вдоль канала, вдоль Булонского леса, переезжаем мост через чёрную играющую отражениями огней Сену. Внезапно открывается вид на Париж, на иллюминированную Эйфелеву башню.
Вспоминаю, что так и не исполнил просьбу Ирины. Не продиагностировал её. Не попробовал полечить Валеру. Не встретился с Ясминой и Эммануэлем.
Этьен ведёт машину молча. Забывшись спрашиваю разрешения закурить. Спохватываюсь, повторяю фразу по–английски. Тот кивает. Мучительно путается в английских словах, пытается что-то втолковать. С трудом улавливаю — он имел проблемы с этим языком, не любит его, плохо сдал экзамен. Спрашивает, знаю ли я немецкий? Услышав отрицательный ответ, огорчённо замолкает.
Мне нравится этот парень. Так хотелось расспросить о диссертации, узнать каков результат его изысканий,
Сейчас для меня лично это, может быть, самый болезненный вопрос…
Въезжаем в тёмный, слабо освещённый городок. Ни машин. Ни прохожих. Мокрый сквер с памятником посередине. Витрина кафе, сквозь неё видны немногочиленные вечерние посетители.
Сворачиваем направо, налево. У ограды костёла Этьен притормаживает, выбегает под дождь. Пытается открыть калитку. Заперто. Все вокруг темно и глухо. Оказывается, он не знает, где находится монастырь, никогда здесь не был.
Возвращается, втискивает себя в машину. Едем дальше по мокрой брусчатке узких улиц.
Но вот наши фары освещают крадущуюся у глухой стены фигуру в клеёнчатом плаще, под зонтиком.
Нагоняем. Останавливаемся. Этьен снова выскакивает под дождь. Человек испуганно тычет узким лучом карманного фонарика в лицо Этьена. Потом, сложив зонт, влезает на заднее сиденье машины. Оглядываюсь, Средних лет, но уже угнетён жизнью. Похож на провинциального аптекаря или нотариуса из девятнадцатого века, из какого-нибудь романа Бальзака. С другой стороны, что я знаю о нём, об этом случайном прохожем в забрызганных дождём очках? Легче всего наклеить этикетку…
Едем мимо бесконечно глухой стены, сворачиваем направо, ещё раз направо и оказываемся у высоких приоткрытых ворот монастыря.
Этьен глушит двигатель. Выходим. Наш провожатый поспешно раскрывает зонт, прощается, исчезает в искрящейся струями тьме.
— Это есть здесь, — говорит Этьен по–русски, показывая на ворота.
— Спасибо. Мерси, Этьен! — тянусь к нему обняться на прощание.
— Момент! — Он обходит «Ситроен», открывает багажник, достаёт оттуда большой коричневый чемодан и вручает его мне. — Ирина, Анастасия, Этьен, Одилия — на, для тебя.
Не даёт слова сказать. Уезжает.
Ошеломленный подарком, вхожу с довольно-таки тяжёлым чемоданом и маленьким пластиковым пакетом в ворота.
Темно, что-то вроде парка или сада. Дорожка ведёт направо к комплексу вытянувшихся в сплошную линию двух или трёхэтажных зданий. Окна не светятся. Стучу в одну дверь, в другую. Глухо.
Не видно и нашего московского автобуса. Ни одной машины. Ни одного человека. Монастырь ли это? Туда ли меня завезли?
Различаю слева за деревьями ещё один дом. Направляюсь к нему.
…Старинный. Чуть вычурный. Сужающиеся кверху четыре этажа. Такие дома любил рисовать Ван Гог. Тоже не светится ни одно окно. Впрочем, снизу, из окон полуподвала бьёт свет. Вот и дверь.
Стучу. Никто не открывает. Толкаю её. Со скрипом отворяется.
Ярко освещённая короткая лестница вниз. Спускаюсь в коридор. Он ведёт меня мимо сверкающей надраенными кастрюлями и плитами кухни. Впереди раскрытая дверь в большое, сводчатое помещение, где за длинным столом сидят какие-то люди. Один из них поднимается, спешит навстречу.