Про тебя

Файнберг Владимир Львович

Все констатируют кризис христианского мира, коллапс цивилизации. К чести нашей Церкви, она осознала этот критический момент истории. В тысяча девятьсот шестьдесят первом году был созван Второй Ватиканский Собор. Консервативные епископы сопротивлялись новшествам. И тогда Папа Иоанн Двадцать Третий подошёл к окну, распахнул его, сказал: «Не хватает свежего воздуха!». Это означало — действия Святого Духа.

Вы тоже хотите этого свежего воздуха. Все люди хотят. С тех пор началась огромная работа. Сейчас, когда мы здесь

говорим, тысячи учеников Господа, наши братья и сестры во многих странах заново проповедуют Евангелие. К ним присоединяются новые тысячи. Вы увидите плоды этой работы. Грех все подвергать критике, пусть верной, и ничего не делать. Вы спросили, почему так выходит, что когда уезжаете, за вашей спиной всегда начинается война? У вас просто острое чувство вины. Всегда случается что-то ужасное. В этом мы все виноваты. Так, — он вдруг придвигается к столу под свет лампы, — если на то будет воля Божья, вы напишете книгу про Него.

Желание добра, дух Христов живёт в каждом. Напишите о том, как грех мешает проявиться добру. Напишите про себя. Про тех, кто задаёт вопросы и тех, кто не задаёт. Вам будет очень трудно. Вечером, Бог даст, вместе будем молиться, чтобы Христос взял вас за руку.

Выхожу от этого поразительного человека с намерением немедленно подняться к себе, дословно записать всё, что он говорил. И натыкаюсь на Георгия.

Совсем промокший, он протирает пальцами очки, подозрительно смотрит на меня.

— Вы не знаете, где Ольга?

— Ольга? — С трудом подавляя сумятицу мыслей, наконец, соображаю — спрашивает о своей жене. — Не знаю. Ведь вы уехали в Париж.

— Днем поссорилась со мной, потерялась. Думал — вернулась сюда.

— Идемте ко мне. Дам сухую рубаху.

— Своя есть. Вы все сделали, чтобы нас разлучить.

— Я её, между прочим, вынул из петли.

— Видел. Это её обычные фокусы. Воспользовались, чтобы подержать на коленях.

Резко разворачивается, уходит в темноту парка.

Я все-таки поднимаюсь к себе, раскрываю записную книжку.

…Топот ног в коридоре. Громыхание дверей. Наши вернулись. Девять вечера.

— Паломничающие! Через пятнадцать минут всем быть на собрании в автобусе! — слышен голос Игоря. — Без опозданий!

Он стучит и в мою дверь, раскрывает её.

— Слышали о собрании? Необходимо присутствие всех. Ваше тоже. Пока соберёшь это быдло…

Поднимаюсь, надеваю куртку. У лестницы встречаю Тонечку, спрашиваю;

— Не видели, вернулась Оля?

— Нет. Если б вы знали, как я довольна Парижем! Даже дождь не испортил настроение. Была в Нотр–Даме, поднималась на Эйфелеву башню! Жалко, что вас не было с нами. Зато, наверное, вы здесь отдохнули?

— Вполне.

Я выхожу в намокший, отяжелевший от сырости парк. Во всех окнах дома горит свет. Светится на первом этаже и окно кабинета отца Бернара. Спохватываюсь, не спросил, когда будем вместе

молиться?

Небо над головой, над тёмными ветвями деревьев розовое. Это сплошная облачность отражает зарево огней Парижа.

Мыслям обо всём, что я сегодня услышал, о будущей книге мешает беспокойство об Ольге. Иду в сторону ворот. Почему-то чувствую себя за неё ответственным. Где носит это полубезумное существо? Могла потеряться, не найти дорогу назад. С такими всегда что-нибудь случается.

В проёме ворот показывается человек. Не сразу узнаю в нём отца Василия. Через плечо перекинуты две связанные ремнём сумки. В каждой руке по несколько тяжёлых пакетов. Предлагаю:

— Батюшка, давайте я вам помогу?

Шарахается от меня в сторону, к боковой дорожке. Торопливо идёт к дому, скрываясь за кустами и деревьями.

…Понятно. Не хочет, чтобы видели сколько он приобрёл. Милый, наивный батюшка. Так навсегда и остался домовитым сельским жителем.

За воротами тускло поблёскивает мокрая брусчатка пустынной улицы. Лишь слева видны набегающие огни автомобильных фар.

Черный «Форд» останавливается неподалёку. Хлопает дверца. Выходит Оля. В шляпке.

— Бон суар! — слышится из машины.

Машина разворачивается. За рулём какой-то хлыщ с усиками. Уезжает.

— Прелестно, что встретили меня! — говорит Ольга. — Я так устала. Хотите шоколадку? Дайте закурить.

Она немножко пьяна. Идем рядом, болтает без умолку.

— А где Миша и девочки? Я видела их днём, пели на ступеньках у Сак–ре–Кер. Катя — прелесть! Мы с ней купили одинаковые шляпки. Видите, чёрная бархатная, с розочкой. Мне идёт? А потом я познакомилась на бульваре Сен Мишель, вернее, он ко мне привязался…

— Оля, в автобусе начинается собрание. Я пошёл. А вам, по–моему, лучше зайти к себе, отдохнуть.

— Ах, да, собрание! Мы советские люди, совки, нам нельзя без собрания! Нет, я пойду. — Она хватает меня под руку. — У меня не осталось ни франка, клянусь вам. И вообще все плохо.

Смолкает, спотыкается.

Обходим примолкший дом. Вот и наш родной московский автобус — 93–78 МЕХ. Салон изнутри освещён. Все в сборе. По кромке лужи проходим к раскрытым передним дверцам. Пропускаю вперёд себя Ольгу.

Стоящий у входа в салон Игорь даёт ей пройти. А я поднимаюсь внутрь лишь на ступеньку. Кроме переднего кресла отца Василия, все места заняты. На моём рядом с Колей сидит Вахтанг. Издали видно, как Оля протискивается мимо Георгия к окну.

— Отец Василий, наверное, задержался в Париже у знакомых, — говорит Игорь. — Тем лучше. Начнем без него. Зинаида Николаевна, встаньте, пожалуйста. Чтобы все видели вас. Вставайте, вставайте, так сказать, не стесняйтесь.

Из-за широкой спины Игоря мне видно, как поднимается со своего места Зинаида Николаевна. Маленькая, бледная, с косой чёлкой седых волос.