Про все

Ханга Елена

Я выросла в Москве и никогда не слышала американского выражения "плавильный котел". Это словосочетание словно специально придумано для меня, потому что я - черная русская, родившаяся и выросшая в Советском Союзе. Во мне "сплавились" не только разные расы, но и культуры.

Мои дедушка и бабушка - американские идеалисты, черный и белая, приехали в Советский Союз в тридцатых годах с надеждой построить справедливое общество. И хотя время доказало трагическую ошибочность этого революционного эксперимента, я не могу бросить камень в их огород: они надеялись реализовать свою мечту о расовом и экономическом равенстве.

Один

из моих прадедушек родился в рабстве, второй был польским евреем из Варшавы, который эмигрировал в Соединенные Штаты перед Первой мировой войной.

Хиллард Голден после Гражданской войны стал одним из крупнейших афроамериканских землевладельцев в округе Язу, штат Миссисипи, а Исаак Бялик преподавал в еврейской школе и работал на одной из нью-йоркских фабрик по пошиву верхней одежды. У моих прадедов была одна общая черта: оба были глубоко религиозными людьми, Хиллард - проповедником-методистом, Исаак - раввином в Варшаве.

Я не погрешу против истины, сказав, что только в Америке в двадцатых годах могли встретиться дети столь разных семей. Эти дети, мой чернокожий дед и белая бабушка, вступили в только что созданную Американскую коммунистическую партию и встретились в нью-йоркской тюрьме в 1928 году после профсоюзной демонстрации. Оливер Голден и Берта Бялик полюбили друг друга, презрев недовольство бабушкиной семьи (большинство родственников перестали с ней разговаривать) и величайшее табу Америки (тогда межрасовые браки были, мягко говоря, не в чести).

В 1931 году Оливер и Берта покинули Соединенные Штаты, чтобы помочь в строительстве нового общества в Советском Союзе. Моего деда, профессионального агронома, направили в советскую республику Узбекистан организовывать промышленное производство хлопка. Мои дедушка и бабушка намеревались вернуться в Соединенные Штаты, они подписали обычные рабочие контракты с советским правительством, но передумали после рождения моей матери.

Оливер и Берта назвали свою дочь Лией. Конечно, ей больше подходило бы имя Тигровая Лия. Моя мать выросла в высокую, красивую женщину с нежно-шоколадной кожей и светло-коричневыми глазами. В тогдашней Америке ей, полукровке, пришлось бы нелегко, как среди белых, так и среди черных.

И мои бабушка с дедушкой не видели места для своей семьи в сегрегированной Америке конца тридцатых годов. Разумеется, кое-где смешанные пары терпели, в богемной среде Гринвич-Виллидж или в некоторых кварталах Гарлема. Но как мой дед мог содержать там семью? Он был агрономом, а не поэтом или художником. Работу он мог найти только на Юге или Среднем западе, но черный не мог приехать туда с белой женой: его бы тут же линчевали.

Поэтому дедушка и бабушка остались в Советском Союзе, а история моей семьи стала неотъемлемой частью истории советского народа. И лишь после 1985 года, когда Михаил Горбачев положил начало эре гласности, у нас появилась возможность восстановить контакты с родственниками, оставшимися в Америке.

Моим отцом был Абдулла Ханга, африканский революционер, который долгие годы учился в Москве, прежде чем вернуться на свой родной остров Занзибар, где в середине шестидесятых его убили политические противники. Моя мать встретилась с ним в Москве: она защитила диплом историка и специализировалась в изучении африканской музыки и культуры.

Отца я не помню: в последний раз Абдулла Ханга покинул Советский Союз, когда я была совсем маленькой. Родилась я 1 мая 1962 года. Мама очень волновалась в тот день, потому что

отца, в котором советское руководство видело будущего главу государства, пригласили наблюдать за майским парадом с трибуны Мавзолея. Мама собиралась пойти с ним, но у нее начались схватки, и вместо Красной площади она оказалась в роддоме. В нашей семье я оказалась первой москвичкой (мама родилась в Ташкенте).

Несмотря на мои иностранные корни, я - русская до глубины души. Русский был моим первым языком, хотя мама и бабушка дома часто говорили на английском. Училась я в советской школе, а до того ходила в детский сад, где меня учили любить дедушку Ленина. Мое мировоззрение формировалось под воздействием иронии Чехова, поэзии Пушкина, романтики Чайковского.

Однако разница была. Чтобы ее обнаружить, хватало одного взгляда в зеркало. Я была черной в стране, где все были белыми. Я выросла на негритянских блюзах, пластинки с которыми оставляли нам чернокожие американцы, бывавшие у нас в гостях. Я выросла на рассказах о дружбе моих дедушки и бабушки с великими черными американцами: певцом Полом Робсоном, поэтом Лэнгстоном Хьюзом, отцом панафриканизма У.Э.Б. Дю Бойзом. Именно благодаря усилиям доктора Дю Бойза в советской Академии наук появился Африканский институт. Доктор Дю Бойз был близким другом моего дедушки, и он беседовал с двадцатидвухлетней Лией о ее будущем за день до того, как ему назначили встречу в Кремле с Никитой Хрущевым. Происходило это в 1958 году. Доктор Дю Бойз убедил Хрущева в необходимости создания института изучения Африки, и моя мать стала одним из его первых научных сотрудников.

Когда американцы спрашивают меня, есть ли в России расизм и дискриминация, я не могу дать однозначного ответа. Взять того же Пушкина. Его прадед был чистокровным негром, однако в русской культуре он занимает то же положение, что Шекспир - в англоязычной. Для меня, чернокожей девочки, выросшей в Москве, было особенно важно осознавать, что русские считают Пушкина истинно русским поэтом. Подозреваю, что, будь он американцем, из-за его далеких предков белые воспринимали бы Пушкина черным маргиналом, но никак не истинно "американским" писателем.

В русской культуре я не чувствовала себя посторонней, чужой из-за цвета кожи. В отличие от многих афроамериканцев, мне никто и никогда не давал понять, что у меня меньше ума или способностей по сравнению с белыми одноклассниками.

Может, наша семья, начало которой положил один из немногих черных американцев, приехавших в Россию в тридцатые годы, отличалась от других. И да, и нет. Во многом меня не коснулась та предвзятость, с которой пришлось столкнуться не только африканским студентам, но и детям, родившимся от союзов русских женщин и африканцев. Античерных настроений в то время в России не существовало: расизму нужна видимая цель, а нас было слишком мало, чтобы обратить на себя вражду, направленную на другие национальные меньшинства.

В юности я думала о цвете своей кожи как о знаке отличия, а не объекте дискриминации. Расисты меня не донимали, но я всегда и везде вызывала пусть вежливое, но любопытство. Даже в детском саду дети спрашивали, почему моя кожа не белеет, хотя я живу не в Африке, а в холодной, заснеженной России. Это любопытство постоянно напоминало, что я не такая, как все.

Было и еще одно отличие, менее очевидное как для меня, так и для окружающего мира. Одним из самых ранних моих воспоминаний стала колыбельная, которую моя бабушка пела на идише.