Пробуждение
Шрифт:
— Приказано отправиться в лазарет, починить ногу и повидать знакомых. Прикажете выполнять?
— И без промедления, — последовал строгий ответ. — К вечеру быть обратно!
Я охотно приступил к выполнению полученного распоряжения. Действительно, нужно привести ногу в порядок. К тому же меня привлекала перспектива проскакать на блестящем Кардинале по пятнадцати верст туда и обратно. Да и возможность навестить своих знакомых не могла быть неприятной.
Вскоре я ехал крупной рысью по сосновым перелескам, по полям, на которых уже созревал хлеб.
Николай Петрович доверил мне своего англоараба Кардинала только после того, как убедился, что уроки ротмистра Наумова, обучавшего нас, молодых офицеров,
Я познакомился с ним еще во время стоянки на болотном участке. Несмотря на разницу лет и чинов — он был капитаном, мы быстро сошлись и сделались со временем хорошими приятелями. Я для краткости называл его Бек, а он меня Герман (на одной из своих книжек я сделал надпись «Гер. М. Н.», Бек же прочитал это как Герман и так называл меня).
Другими знакомыми, которых имел в виду Николай Петрович, были две сестры милосердия — Нина Петровна Турчан и Александра Алексеевна Боброва. Познакомил меня с ними Бек. Все они участвовали в боях под Крево и Сморгонью и имели боевые награды. Николай Петрович знал их раньше, сестры были замечательные девушки. Александра Алексеевна Боброва, или Шурочка, как ее звали все знакомые офицеры, была прехорошенькая, полненькая блондиночка, с пухленькими губками, чуть вздернутым носикам и часто с растрепанными кудряшками светло-русых волос. Ее голубые глаза всегда излучали какую-то радость. Она была мила, как ребенок, шаловлива и хохотушка. Офицеры и относились к ней, как к большому ребенку, все ухаживали за ней, но мягко, бережно, и никому не приходило в голову обидеть ее. Да и не сдобровать бы обидчику: все мы были ее верными друзьями, но не больше. Когда же случалось какому-нибудь новичку проявить большую прыть, чем полагалось, его резко осаживали, даже если он был старше чином. Особенно в этом отличалась ее подруга Нина Турчан. Шурочка беспрекословно слушалась ее, хотя обе были одного возраста. Нина обливала зарвавшегося хлыща таким презрительным взглядом и такими ядовитыми словами, обращенными больше к Шурочке, чем к обидчику, что тот обычно считал самым лучшим исчезнуть как можно скорее.
Нина Петровна — ее называли именно так, а не иначе, а Ниной она была только для немногих — являлась полной противоположностью Шурочке: хорошего роста темная шатенка с гордой головой, стройной худощавой фигурой и невысокой грудью. Длинные ноги изобличали спортсменку. Тонкий нос и хорошо очерченный рот на слегка смуглом, как бы только загоревшем лице, синие глаза спокойно и уверенно смотрели из-под длинных черных ресниц, темно-каштановые брови, несколько излишне густые, подчеркивали твердый характер, мягкий овал подбородка находился в некотором противоречии с властными бровями. Такой я вижу Нину и теперь. Нужно добавить, что ее худощавые, сильные руки были не так красивы, как у Шурочки. Голос у Нины был низкий, густой. Несмотря на свой несколько суровый вид, Нина отличалась жизнерадостностью, избытком энергии, постоянной бодростью. Дочь земского врача в одном из уютных и культурных городков Северного Кавказа, она перечитала обширную библиотеку своего отца, отлично знала классическую русскую и иностранную литературу. Была знакома с Шопенгауэром, Ницше, Вейнингером и некоторыми другими неизвестными мне писателями и философами. Я удивлялся, зачем ей нужны все эти премудрости
Мы много разговаривали с ней о литературе, горячо спорили о достоинствах поэзии Мирры Лохвицкой, презирали Игоря Северянина, читали друг другу на память Бальмонта, Брюсова, Дмитрия Цензора и даже Сашу Черного. У нас оказалось много общих взглядов, хотя едва ли мы могли глубоко разобраться в перечисленном мной литературном ералаше. О философах же и философии я попросту опасался говорить, так как не имел в этом даже элементарных знаний. В общем, мы подружились, и я получил право называть ее Ниной, в то время как даже сам язвительный Бек называл ее не иначе как Нина Петровна. Смелая в мыслях и словах, Нина была смела и в действиях. Некоторые мои знакомые офицеры рассказывали в интимном кругу, что эта высокая, худощавая сестра милосердия быстра на решения и очень точна в своих сильных ударах.
Предаваясь воспоминаниям, я незаметно доехал до лазарета, располагавшегося в огромном старинном полузабытом барском доме. Поручив Кардинала заботам нестроевого старика-фельдфебеля, тоже моего хорошего знакомого, я отправился к Беку. Посмотрев мою рану, Бек принял серьезный вид.
— В чем дело? — недоумевал я.
Бек, сохраняя серьезность, приставил палец ко лбу.
— Да скажи же наконец, что ты думаешь?
— Никак не могу решить, — хмуро отвечал ученый хирург, — штопать нужно или просто зашивать.
— Что хочешь, только, ради бога, поскорей, — ответил я, видя, что он, по своему обыкновению, пытается разыграть меня.
С помощью фельдшера Бек быстро и даже красиво зашил мою рану, присыпал для прочности йодоформом и забинтовал.
— Носи на здоровье, можешь даже прыгать — не разойдется. А деньков через пять-шесть приезжай опять, выдернем тебе нитки, и наша портновская работа на этом будет закончена.
Заметив, что я посматриваю в окно, Бек сказал, невинно глядя на меня:
— Выйдем в сад. Сыграем партию в шахматы. Правда, сейчас же туда придут Нина Петровна и Шурочка, но они нам не помешают. Как ты думаешь? А?
— Не язви, Бек! В благодарность же за твою штопку и милые слова положу тебя сегодня в шахматы на обе лопатки.
Подхватив щуплого Бека на руки, я выбежал с ним в сад.
— Почему все так несуразно устроено, Герман? Даст бог силу человеку, а умишком обидит, вот и получается: надел нормальный человек новый китель, глаженый к тому же, а другой с силой, но без соображения мнет ему этот глаженый китель, и хоть бы что, — говорил, отряхиваясь и разглаживая рукав, Бек.
Я собирался ответить своему приятелю, но в это время раздался звонкий смех, и в сад выпорхнули Шурочка и Нина, продолжая весело пересмеиваться. После передряг последних дней видеть двух милых и красивых девушек было особенно приятно.
— Вы к нам? — вскрикнула Шурочка.
— Конечно. Разве могу я быть здесь и не к вам? — с удовольствием целуя ее полненькую красивую лапку, отважно врал я, отлично зная, что Бек сейчас же выведет меня на чистую воду.
Я подошел к Нине. Поцеловав и крепко прижав ее руку, я успел только сказать, что соскучился по ним и теперь переживаю удовольствие встречи, как Бек возгласил:
— Поздравьте этого изящного джентльмена. Мы только что заштопали один из его изъянов.
Не менее получаса длилась шутливая дружеская перепалка. Я и Шурочка нападали на Бека. Он мастерски оборонялся при содействии Нины. Наконец Шурочка, спохватившись, с ужасом подняла руки к небу:
— Боже! Я все позабыла, — драматически воскликнула она и встала. — Сейчас мы будем пить кофе, — добавила обыкновенным тоном.
Шурочка слыла великой мастерицей варить кофе, он получался у нее необыкновенно вкусным, она это знала и щедро угощала им всех знакомых. И сегодня кофе оказался превосходным.