Пробуждение
Шрифт:
Получил письмо от Шурочки, правда довольно старое, от июня. Пишет, что Нина уехала с отцом в составе какой-то комиссии в Японию. В Японию? Теперь? А как же революция? Ничего не понимаю.
О Беке нет никаких сведений. На все запросы один ответ. «Место пребывания неизвестно».
Затем Шурочка сообщала, что в Петрограде разъяренной толпой матросов и солдат затоптан капитан Бредов. Когда Бредов шел по улице вдвоем с приятелем, какой-то матрос стал насмехаться над их погонами и Георгиевским крестом Бредова. Они молча продолжали свой путь. Матрос пытался сорвать с Бредова погоны. Тот оттолкнул его. Матрос упал. Немедленно собралась толпа. Объяснения Бредова не хотели слушать. Кричали: «Снимай погоны!» Бредов выхватил револьвер, но не успел выстрелить, как был смят и затоптан. Его приятелю удалось
26 декабря
Теперь я уже не поручик, а просто гражданин. Писарь так и выводит во всех ведомостях: «Командующий ротой гражданин Герасимов».
Мир еще не заключен, но война кончена бесповоротно. Большая половина армии разбежалась. Чтобы придать этому делу некоторый вид законности, высшее начальство, хотя и с огромным запозданием, объявило демобилизацию. Каждый день распускается один призывной год. Позиции почти никем не занимаются и не охраняются. Людей очень мало. Однако австрийцы почему-то не используют нашу беспомощность и ведут себя тихо и спокойно. Склады продовольствия и фуража опустели и теперь заваливаются винтовками, пулеметами, седлами, бесчисленным количеством ящиков и коробок с патронами и ящиками ручных гранат. Железные окопные печи валяются в мирном соседстве с противогазами, велосипедами, мотоциклами, коробками с пулеметными лентами. Разруха полнейшая. Власти не существует. Полковой комитет теперь в таком составе, что без помощи не может решить самый простой вопрос. Да никто его и не слушает. Все неудержимо стремятся домой. Повсюду один лозунг; «Мир во что бы то ни стало».
Я с ротой стою в местечке Лешнюв, принадлежащем Австрии. Местечко мало похоже на наши села. Большинство домов отличной постройки. Посреди местечка огромный костел, правда сильно пострадавший от снарядов тяжелой артиллерии. В самом костеле и в помещениях, относящихся к нему, разместилось не менее полутора тысяч беженцев из окрестных деревушек, существующих теперь только на картах, ибо все дома разобраны на оборудование окопов или на дрова.
Население здесь смешанное. Недалеко от костела поместилась униатская церковь, выстроенная, по всей вероятности, перед самой войной. Теперь она разрушена. Сбитый снарядами купол, падая, задержался и висит над бездной. Около церкви и между домами тянутся окопы и глубокие ходы сообщения. Все местечко окружено валом, насыпанным, должно быть, еще в давно прошедшие годы.
Население — смесь поляков с русинами-униатами — чрезвычайно вежливо. Каждый мужчина и каждая женщина считают своим долгом приветствовать встречных. Крестьяне заняты тем, что обдирают шкуры с павших лошадей, которые валяются повсюду. Вообще, видимо, недалек день, когда лошади в наших частях прекратят свое существование. Несмотря на выпавший снег, они пасутся, пытаются щипать высохшие на морозе стебли жесткой травы, пережевывают опавшие листья. Худые, изнуренные тела, тоскливые глаза — все это немой укор тем, кто вызвал никого не щадящие бедствия войны.
2 января 1918 года
Чтобы как-то сохранить лошадей, их продают теперь с аукциона по смешным ценам — за пять, десять копеек, чтобы только занести продажу в ведомость. Однако даже по существу бесплатная раздача отличных лошадей отпугивает местное население, так как фамилию купившего записывают в книгу. Кому эта запись нужна? Для чего проявляют наши делопроизводители свое неуместное рвение?
Вчера распространился слух, что мирные переговоры в Бресте прерваны я Крыленко будто бы объявил мобилизацию. Но я думаю, что слух о мобилизации — чепуха. Воевать мы способны не больше, чем воскрешать мертвых: в роте у меня 40 штыков, в других то же самое. Артиллерийские орудия вследствие падежа лошадей переданы на склады. Из-за отсутствия людей наш полк без смены стоит на позиции уже полтора месяца. Если слухи о мобилизации не прекратятся, не исключена возможность, что остатки армии бросятся в тыл, а тем, кто останется на месте, грозят плен и голод, так как русские солдаты, сумевшие бежать из плена и пробившиеся к нам, рассказывают, что в австрийской армии выдают на человека по три картофелины и полбутылки водки в день. Пусть это верно наполовину, но у австрийцев, конечно, большие трудности с продовольствием. А если своих
— Дык для ча нам косить? Кони-то не наши?
— Неужели вы не понимаете, ребята, что все это богатство нашей страны: чем она богаче, тем лучше живет каждый из нас?
— Так-то оно так. Звесно. Да еще неизвестно, какая она, власть-то, будет. Мужику всегда плохо было.
— Теперь у нас власть рабочих, крестьян и солдат. Вы солдаты, значит, тоже имеете отношение к власти. Что же, власть вам не нравится, что ли?
— Зачем не нравится? Нравится. Да вить говорят кругом, что не удержится.
— Если никто ее не будет поддерживать, она, конечно, не удержится. Власть наша, солдатская. Так давайте ее поддерживать.
— Мы завсегда, а как ее поддерживать?
— Вот давайте накосим сена, сохраним лошадей, на них потом пахать будем. Вот так и поддержим власть.
— Оно вестимо так! Конешно! — мнутся солдаты.
— Только харч-то какой? Рази проживешь на него? — выдвигает Владыко последний аргумент.
— Это же от вас зависит. Плохой харч по вашей же вине. Помните, я вас звал расчищать от снега узкоколейку на Радзивиллов, по которой наша дивизия продовольствие получала? Вы же отказались расчищать!
— Да вить не мы одни, все отказались.
— Вот и плохо. Пришлось доставлять на лошадях. Отсюда недостаток продовольствия, полное отсутствие фуража, и все дороги усеяны павшими лошадьми. Помните? — Мои мужички вздыхают.
— Ну а теперь, когда оставшиеся лошади передохнут, харч-то совсем прекратится. Что будем делать?
— Да ведь не мы одни. Как-нибудь!
Так и не пошли солдаты-крестьяне косить траву и спасать лошадей. В конце концов я сказал им:
— Не понимаю я вас. Всю жизнь вы трудились в поте лица и до кровавых мозолей. На кого работали, что вам доставалось от вашей работы? А теперь, когда власть ваша, вы легли на нары и сделались отъявленными лодырями и лентяями. Вы лучше бы домой сбежали, чем тут небо коптить.
Вздыхают, прячут глаза. Голос:
— Мы по закону! Вот год придет и поедем!
Так я и ушел ни с чем, как и раньше.
12 января
Все желания и интересы последних дней отошли на задний план перед вновь полученным приказом главкома Украинского фронта Щербачева о роспуске всех великороссов по воинским начальникам. Уже поданы списки и пишутся документы. По сведениям, полученным от полкового адъютанта, роспуск должен начаться числа 14–16 этого месяца, и хотя о роспуске офицеров в приказе ничего не говорится, но мы ведь теперь на равных правах с солдатами, и наш отъезд не так уж невозможен. Скорей бы вырваться отсюда! Здесь уже не жизнь, а прозябание. Мы здесь не нужны, наше место дома, за мирным трудом, хотя бы и в конторе.
Сейчас здесь погода стоит, как в апреле. Можно уже ходить без шинели. Окна всегда раскрыты. Я сижу перед раскрытым окном, из которого открывается вид на забор и стену соседнего дома, на телегу, уныло стоящую по ступицу в грязи. Картина неподдельно хороша в своем искреннем убожестве. У нас в батальоне, да и в полку в целом, в последнее время царствует пьянство в самых безобразных формах. Вываляться в грязи — это обыкновенная история. Но когда льется кровь из ран, полученных от осколков разбитой бутылки, а физиономии бывших офицеров украшаются рубцами в пьяной драке — дело принимает более скверный оборот. Пьют бывшие офицеры, пьют солдаты, пьют все, кто может. Пьют главным образом австрийский ром и какой-то шнапс, но не брезгают и местной брагой, от которой у любителей потом два дня болит голова, и они ходят с обалделым видом.