Пробуждение

— Нелли… Один поцелуй… Один только, и я уйду… Я прошу о пустяках…

— Нет!.. Нет!.. Егор Дмитрич… Это не пустяки… Я… я не хочу потихоньку целоваться!

Она стояла в амбразуре окна, рельефно выделяясь на тёмном фоне драпировки светлым платьем, всей высокой тонкой фигурой и золотистой головкой. В свои семнадцать лет она была свежа и прекрасна как ясное весеннее утро.

Красивый брюнет, казалось только что соскочивший с картинки модного

журнала, стоял около Нелли и крепко держал её руки, стараясь заглянуть в её опущенные, скрытые под тенью пушистых ресниц глаза. И торжествующая усмешка сверкала в молодом ещё, но уже порядочно помятом лице брюнета. Он верил в свою силу, в своё знание женского сердца. Девушка, только в мае покинувшая стены института, почти ребёнок… Жаркий румянец стыда на её полудетском личике, испуганные движения, трепет её груди — как всё это понятно и красиво!.. И как страшно много для неё в этом первом признании, в первом поцелуе!

В гостиной, кроме них, не было никого.

Опущенные тяжёлые драпри и портьеры создавали искусственный полумрак в этой красивой комнате, где мебель казалась разбросанной причудливыми группами капризной рукой. Там, за стенами гостиной, всё спало в томящем зное безоблачного июльского дня, скованное неодолимой дрёмой. Страшно было раздвинуть портьеры и перейти в залитый солнцем, весь сверкающий в его лучах зал… Казалось, что так и окунёшься в горячую ванну.

— О, какое институтство, Нелли!.. Где вы вычитали, что влюблённые целуются при публике?

— Нет!.. Нет!.. Это нельзя… Вы понимаете?.. Грешно обманывать… Ах!.. Боже мой!.. Уж если вы так хотите, то поцелуйте меня при Лили! — набравшись смелости, выкрикнула девушка почти с отчаянием.

У брюнета лицо вытянулось. «Вот так удружила!»

За этой Лили, замужней сестрой и опекуншей Нелли, у которой девушка теперь жила по выходе из института, Вроцкий «ухаживал» целых два года, и безуспешно… Ей-то уж, конечно, он последней признался бы в своих стараниях завладеть сердцем Нелли.

— Нет!.. Это… это чёрт знает что такое!.. — вспылил Вроцкий и вдруг испуганно оглянулся.

Сноп яркого света ворвался в комнату. На пороге, подняв одной рукою портьеру и напряжённо вглядываясь в полутьму гостиной серыми близорукими глазами, стояла маленькая красивая брюнетка.

— Нелли… Жорж… Вы здесь? Представьте, какой ужас!

— Qu'est-ce qu'il y a? [1] — пробормотал Жорж, отскакивая от девушки как резиновый мяч и стараясь состроить равнодушную мину.

— Мёртвое тело нашлось…

Елизавета Николаевна опустила портьеру, упавшую мягкими тяжёлыми складками, и снова они все очутились в полумраке.

«Слава Богу, ничего не заметила», — подумал Жорж.

— Представьте!.. Верстах в пяти отсюда… около станции К***… поездом раздавило какого-то мужика…

— То есть… собственно говоря… что тут ужасного?.. — опомнился, наконец, Жорж, вскидывая на нос пенсне и опять чувствуя почву у себя под ногами.

— Как что ужасного, Жорж?.. А знаете ли… Здесь прелестно!..

Как легко дышится!

Она оглянулась и села на мягкий пуф, стоявший по дороге.

— Да мало ли народу давят поезда каждый день! Что вы, собственно, нашли здесь сенсационного?

Стоя перед Елизаветой Николаевной, спиной к Нелли, заложив руки в карманы своего невозможно короткого пиджака и медленно раскачиваясь на каблуках, он был великолепен как всегда.

— Ne dites pas de b^etises, George!.. [2] Это будет первое мёртвое тело, которое я увижу.

— Ah!.. C'est autre chose… [3] А зачем вам его видеть?

— Вы забываете, что я — писательница! — напомнила Елизавета Николаевна и с комичной важностью высоко подняла свою хорошенькую головку.

— Saperlipopette!.. [4] Я всегда с удовольствием забываю об этом… Для такой прелестной женщины…

— Знаю, знаю наперёд всё, что вы скажете… Это скучно, наконец!.. Нет, в самом деле, — заволновалась Лили, — если мне когда-нибудь придётся описывать смерть? Помните, у Тургенева?.. У Толстого?.. Ведь, это всё с натуры.

— Мм… — глубокомысленно мычал Жорж, продолжая раскачиваться на каблуках.

— Я положительно стою за то, чтобы писать с натуры… Этого вымысла, фантазии отнюдь… Я — реалистка… Этим, конечно, объясняется успех моей первой повести.

«Опишет… Как пить дать, опишет… — думал Жорж, крутя пенсне кругом пальца. — И дёрнула меня нелёгкая ухаживать за нею прежде!.. Всё дело испортил… А главное — целиком выставит… Имя, и то еле изменит… Ох уж эти реалистки»…

— A propos… [5] Что вы тут делали? — полюбопытствовала Елизавета Николаевна.

— Анна Николаевна потеряла свой альбом, и мы его искали здесь, — не сморгнув, соврал Вроцкий.

— О, неправда! — крикнула Нелли, молчавшая всё время. — Альбом в беседке… Вы это знаете… Зачем вы говорите неправду?

Нелли вспыхнула; ей стало так стыдно за себя и за Вроцкого, что слёзы выступили у неё на глазах.

— O, sancta simplicitas! [6] — неловко рассмеялся Вроцкий.