Продавец грез
Шрифт:
— Время пришло! Я прыгаю! — визжал он, встав на самый край парапета.
Казалось, что на этот раз он действительно осуществит свою угрозу и бросится на землю. Толпа в ужасе перешептывалась, а полицейский начальник закрыл глаза руками, чтобы не видеть жуткую картину.
Все ожидали, что странный человек, дабы избежать трагедии, немедленно уйдет. Он, как психиатр и полицейский, мог бы сказать: «Не делайте этого! Я ухожу», или дать совет — что-то вроде: «Жизнь прекрасна, вы способны решить свои проблемы. У вас еще много лет впереди». Но вместо этого он вдруг быстро встал и, к вящему удивлению собравшихся и в первую очередь самоубийцы,
Прочитав стихотворение во весь голос, незнакомец принял опечаленный вид и, понизив тон, поклонился, сказав: «Номер один». Ошеломленные свидетели случившегося спрашивали друг друга, уж не представление ли это какое-нибудь из тех, что даются на открытом воздухе. Полицейский начальник тоже не знал, как ему реагировать на происходящее. Что было бы лучше — вмешаться или продолжать наблюдать? Начальник пожарных вопросительно посмотрел на психиатра.
— Мне ничего не известно из литературы ни об аннулировании того, что существовало в прошлом, ни о забвении улыбок. И я ничего не понимаю в поэзии… Это, должно быть, еще один сумасшедший!
Самоубийца был удивлен, почти шокирован. Слова, произнесенные незнакомцем, отдавались эхом в его сознании, хотя и без участия его воли. Возмутившись, он отреагировал резко:
— Кто вы такой, чтобы ликвидировать мое прошлое?! Какое право вы имеете на то, чтобы разрушать мое детство? Как это вы осмеливаетесь?
Обрушив на голову незнакомца злые вопросы, самоубийца ушел в себя и подумал: «А может быть, я сам и являюсь ликвидатором собственного прошлого?» Но тут же попытался отогнать возникшие мысли.
Заметив у самоубийцы эти признаки благоразумия, незнакомец осмелился спровоцировать его еще больше:
— Осторожно! Для человека, вознамерившегося покончить с собой, размышления опасны. Если вы собираетесь умереть, перестаньте думать.
Самоубийца смутился. Незнакомец издевался над ним. «Этот тип пытается подтолкнуть меня к самоубийству или еще к чему-то? Может быть, это какой-нибудь садист, жаждущий крови?» Он покачал головой, будто таким способом можно было развеять эти мысли, но размышления всегда несут с собой импульсивные желания. Незнакомец, почувствовав некоторую путаницу в сознании самоубийцы, заговорил мягким голосом, но не менее убедительно:.
— Не раздумывайте! Ибо если вы будете думать, то быстро поймете, что
Тут незнакомец вышел из состояния полной уверенности и вошел в состояние сильной озабоченности. Он сказал: «Номер четыре» — и укоризненно покачал головой.
Воля самоубийцы была парализована. Ему хотелось игнорировать мысли, высказанные незнакомцем, но они, словно вирус, проникали в его сознание. Что это за слова? Пребывая в полном смятении и пытаясь подавить в себе размышления, он снова набросился на возмутителя спокойствия.
— Кто вы такой, почему не щадите моих чувств, а наоборот, нападаете на меня? Почему вы не относитесь ко мне как к бедному душевнобольному человеку, достойному сострадания? — проговорил он и, повышая голос, изрек: — Убирайтесь! Я совершенно конченый тип.
Вместо того чтобы испугаться, странный человек потерял терпение и снова стал нападать на своего окончательно запутавшегося собеседника:
— Кто вам сказал, что вы слабый, что вы забитый бедняга, потерявший способность радоваться жизни? Или человек, лишенный привилегий… человек отчаявшийся? Или человек, который умирает из-за неспособности вынести тяжесть обрушившихся на него невзгод? Как по мне, то вы отнюдь не такой. Я считаю вас всего лишь человеком гордым, запершимся в темнице собственных эмоций и отгородившимся от несчастий куда больших, чем ваши собственные.
Самоубийца заложил руки за спину и, испугавшись, отодвинулся от самой опасной линии. После чего злым, срывающимся голосом спросил:
— Кто вы такой, что позволяете себе называть меня гордецом, погрязшим в темнице собственных эмоций? Позволяете себе утверждать, что я отгородился от еще больших страданий, чем мои собственные?
Самоубийца чувствовал, что незнакомец задел его самую болезненную струну, попал в самое сердце. Его слова, словно луч солнца, проникали в темные уголки сознания. В этот момент погрустневший самоубийца вспомнил о своем отце, который в детстве буквально угнетал его, заставлял много страдать, будучи человеком далеко не эмоциональным и замкнутым. Однако самоубийца никогда не касался этой темы. Ему было чрезвычайно трудно обращаться к душевным травмам прошлого. Под влиянием этих печальных воспоминаний он со слезами на глазах сказал более спокойным голосом:
— Помолчите. Не говорите больше ничего. Дайте мне умереть.
Поняв, что затронута какая-то глубокая рана, человек, задававший ему вопросы, тоже сменил тон:
— Я с уважением отношусь к вашей боли и не могу сказать ничего существенного о ней. Ваша боль уникальная и единственная, которую лишь вы способны по настоящему чувствовать. Она принадлежит только вам и больше никому.
Эти слова в точности повторяли размышления самоубийцы в форме, напоминающей причитания. Он понимал, что никто не может рассуждать о душевных травмах других. Понимал, что душевные муки его отца были уникальными и, следовательно, никто другой не мог их чувствовать и давать им оценку помимо него самого. Он всегда горячо порицал своего отца, теперь же впервые в жизни увидел его в ином свете. В этот момент незнакомец, к удивлению самоубийцы, вкрадчиво сказал ему нечто такое, что можно было принять как за похвалу, так и за порицание: