Продюсер
Шрифт:
— А я разве обязана кричать на каждом углу, что у нас со Шлицем есть ребенок? Не думаю… — Медянская, несмотря на вывешенную огромную табличку «Не курить!», без остановки дымила, втягивая в себя сигарету за сигаретой.
— Нет, конечно, это ваше личное дело. Но следствие…
— Мне до вашего следствия нет никакого дела! Даже если вы найдете убийцу, мужа мне не вернуть. — Виктория потушила сигаретку и прикурила следующую.
Агушин повел ноздрями и тоскливо вдохнул табачный дым.
— Виктория Станиславовна, мы стараемся.
— Стараетесь? Вы что, издеваетесь надо мной?
В дверь постучали — громко и настойчиво, и тут же вместе с обрывками протестов секретарши в кабинет вошел Павлов.
— Геннадий Дмитриевич, что же у вас такая помощница активная? Не пробиться до вашего тела. Здравствуйте еще раз. Виктория Станиславовна, как вы?
— Нормально. Устала только очень. Время потеряла. — Медянская вздохнула, снова поежилась и натянула шаль сильнее.
Павлов по-хозяйски оглядел кабинет.
— Так. Нам надо переговорить с моей клиенткой. Господин следователь, прошу вас предоставить нам такую возможность.
— А нельзя ли сперва допрос, а потом разговор? Может, он вам вообще не понадобится? — не уступал следователь.
— Нет! Нельзя. Мне необходимо поговорить именно сейчас, — нажимал Павлов.
Адвокат знал, что в следственном комитете пытались культивировать процессуальный педантизм, а не давать свидания с защитником было противозаконно. Медянская из-под челки угрюмо глянула на Агушина и вдруг поняла, что тот сдался. Вот он молча убрал документы со стола в сейф, закрыл сейф на ключ, подхватил какую-то папку, кивнул — как на прощание:
— Общайтесь. Закончите — позовите секретаря. Она меня найдет, — и вышел.
Павлов дождался, когда захлопнется дверь, и тут же приложил палец к губам. Прошептал:
— Тихо! Нас слушают! — Тут же поднялся со стула и подошел к ней вплотную. Наклонился и зашептал на ухо, вдыхая аромат выкуренных сигарет, смешанный с остатками дорогого французского парфюма: — Не волнуйтесь. У них ничего нет. Главное — все отрицайте. Нам надо часок продержаться. Хорошо?
Виктория потянула его за рукав, и теперь настала ее очередь вдыхать какой-то необычный пряно-хвойный аромат.
— Я не знаю, куда дела пистолет. Потеряла где-то. А что делать с заявлением этого хмыря Ротмана? Он же меня топит! Что делать, Павлов?
— Спокойней! Не волнуйтесь. Никакого заявления не будет. Пистолет найдется. Просто расслабьтесь и не говорите ничего конкретного. Вас не было у Ротмана. Пистолет вы сдали, как положено, в органы МВД.
— Но я же ничего… — начала было Виктория, но Павлов приложил палец к губам. Посмотрел на часы:
— Время, Виктория. Надо заканчивать, а то, не дай бог, задержат до утра. Нам это ни к чему. Зовем?
— Угу! — кивнула Вика.
Ей вдруг стало очень спокойно. От адвоката прямо исходили уверенность и спокойствие. Она откинулась на неудобном кресле и снова закурила. Павлов поморщился — не любил табачного дыма, — но открыл дверь и позвал секретаря:
— Девушка, мы готовы! Передайте Геннадию Дмитриевичу.
Не
— Виктория Станиславовна, перед началом допроса сообщаю, что ко мне поступило заявление от гражданина Ротмана. Он обвиняет вас в том, что вы угрожали ему убийством. Размахивали пистолетом. Требовали деньги. Получили какую-то расписку. Вот об этом я и хотел бы с вами побеседовать, Виктория Станиславовна. В присутствии адвоката. Вам ясно?
Медянская пожала плечами и вопросительно посмотрела на Агушина:
— Вполне. Только не понимаю, что за заявление вы все время поминаете?
Павлов ободряюще кашлянул и добавил:
— Позвольте, господин следователь. У меня есть перед началом допроса предложение закончить его, не начиная.
— Что вы себе позволяете? Господин адвокат, не забывайтесь! Вы, может, и защищали Правительство, но только сейчас у вас другой клиент. Вам это известно?
Адвокат кивнул:
— Без сомнений. И все же ознакомьтесь, Геннадий Дмитриевич, да и вы, Виктория, с этим заявлением.
Виктория доверчиво протянула руку, а вот Агушин помрачнел. Опытный следователь, он уже чуял, что его ждет сюрприз. Скорее всего, неприятный.
Заявление
Артем дождался, когда Виктория пробежит глазами по строчкам, и передал заявление Агушину.
— Оно получено мною лично от господина Ротмана. Он узнал о том, что Виктория Станиславовна задержана, и тут же его передал. Для вас. Ну же, берите!
Павлов всунул окаменевшему от такой наглости Агушину листок, тот принял заявление и бегло прочитал. Снова перечитал. Еще раз и опять вернулся к тем же строкам:
«Прошу считать мое предыдущее заявление против Медянской В. С. недоразумением. Мне, видимо, померещилось, что она ко мне приходила. Тем более с пистолетом и угрозами. У меня надежная вооруженная охрана, помощники и секретари, через которых она не могла бы прорваться. Настаиваю на аннуляции моего заявления. Претензий к г-же Медянской В. С. не имею. Подпись…»
Агушин перечитал его еще раз и с убитым видом пододвинул Виктории. Она жадно проглотила текст и беззвучно засмеялась, похлопав так же беззвучно в ладоши. По какой-то неведомой причине Роман отозвал заявление, поданное всего лишь несколько часов назад. Это меняло все.
— Что же теперь? — посмотрела Виктория на стушевавшегося Агушина.
Тот лихорадочно и зло подшивал заявление в папку с материалами проверки заявления, которое только что было отозвано. Наглость, с которой Ротман то ставил всех на уши, рассказывая об угрозах и пистолете, то вдруг отказывался от своих слов, была просто возмутительной. Его бы следовало привлечь за заведомо ложный донос, но Агушин так торопился изобличить Викторию, что позабыл, а точнее — просто не успел, взять с Ротмана вместе с заявлением подписку о том, что его предупредили об ответственности за заведомо ложный донос. Теперь признаваться в собственной нерасторопности было поздно да и неумно.