Проект 9:09
Шрифт:
Нам рассказали о ней перед тем, как я пошел в девятый класс. Сначала мне и Олли говорили, что маме придется долго лечиться. Но вскоре стало невозможно скрывать происходящее. Мы слышали разговоры о «четвертой стадии», «паллиативном лечении» и «хосписе». К тому же только зомби могли бы не заметить, что окружающие ходят как зомби. Через несколько недель правда выплыла наружу: мама умирает и никто на свете ничем помочь не может.
Вот это бессилие принять оказалось сложнее всего. По телевизору показывают людей с гораздо более экзотическими и редкими заболеваниями, чем рак груди, и гениальные ученые и врачи из кожи вон
Первый: врачи могли сделать все возможное, чтобы мама не страдала, – и она умрет через несколько месяцев.
Второй: они могли прописать курс лечения, от которого ее будет выворачивать наизнанку, – и, скорее всего, она все равно умрет через несколько месяцев.
Мама, самый мудрый человек из всех, кого я знал, выбрала первый вариант.
Я же предпочел бы третий: ничего из вышеперечисленного. А что-то – что угодно! – без «и скоро она умрет» как части прогноза.
Помнится, я решил поговорить с отцом и настаивал, мол, наверняка есть какой-то способ, но отец очень мягко объяснил мне, что рак уже распространился по всему телу и тут никто ничего поделать не сможет.
– А я… я отказываюсь это принимать! – заявил я сквозь слезы.
Отец подошел и неожиданно сжал меня в своих медвежьих объятиях, потом отступил назад и положил руки мне на плечи.
– И вот это я в тебе люблю, Джей. Как и многое другое.
Мама протянула четыре месяца и ушла после зимних каникул. Последнюю неделю она провела в больнице, и отец практически жил там вместе с ней. Я был с мамой в последний день. И решил больше никогда его не вспоминать (и уж тем более не говорить о нем), но одна вещь прямо врезалась мне в память – после смерти мамы врач посмотрел на часы и сказал медсестре: «Запишите официальное время кончины: 9:09 вечера».
Я тогда еще подумал: «Какая разница? Мы все знали, что она вот-вот умрет, это ведь не загадочное убийство или еще что-то странное». Однако в итоге оказалось, время действительно имело значение – по крайней мере, для меня. Так как – если не считать того невообразимого факта, что мама ушла от нас навсегда, – труднее всего было смириться вот с чем: весь остальной мир продолжал жить как ни в чем не бывало. После тех слов доктора я посмотрел в окно, с четвертого этажа, и вдалеке увидел людей, которые, как обычно, шли по улице. А я никак не мог свыкнуться с мыслью, что земля не перестала вращаться вокруг своей оси в 9:09 вечера.
Это не давало мне покоя больше года. Со временем тоска по маме только усиливалась, а вовсе не утихала. Ведь она была моей мамой, и я, конечно же, ее любил, как ее любили Олли и отец, но для меня мама была еще и переводчиком, проводником – единственным знакомым человеком, который меня понимал… мог объяснить, как устроен мир, и помочь в нем разобраться.
В начале учебного года, когда мне стало совсем хреново и одиноко, я решил заняться фотопроектом – больше от отчаяния. Фотографировать мне хотелось на улице, снимать обычных людей, как делала Доротея Ланж, но я толком не понимал, как к этому подступиться. А потом меня осенило. Мама всегда поддерживала мое увлечение:
В конце концов я выбрал тот самый угол улицы, который видел из маминой палаты. Стал приходить туда в 9:09 вечера и фотографировать то, что там происходило.
Все оказалось куда интереснее, чем можно было представить. Ведь когда сам решаешь, кого снимать, ты нет-нет да начинаешь искать что-то конкретное: например, морщинистые лица стариков, милых девчонок или просто людей, похожих на тебя самого… Мой учитель психологии называет это «систематической ошибкой отбора». А когда твое решение зависит от конкретного момента времени, получается действительно интересная и широкая выборка.
В первый раз я взял с собой штатив, но оказалось, что с ним люди слишком смущаются – так из моей затеи не вышло бы ничего путного. Тогда я решил снимать с рук, максимально укоротив выдержку. Конечно, при таком раскладе на кадре может появиться шум, но это меня не особо пугало: в конце концов, я ведь фотографирую в монохроме – потому что стремлюсь скорее к «драматическому реализму», а не к «студийной прилизанности». К тому же мне нравится свобода движений с камерой в руках.
Возможно, снимки несколько теряют в разрешении, зато я становлюсь ближе к тому, кого снимаю. И меня такое положение дел устраивает, потому что именно это я и ищу – некую форму близости.
Получается ли у меня? Честно говоря, понятия не имею, ведь пока я эти снимки никому не показывал.
Я окрестил свою затею «школьным проектом» на прошлой неделе. Моя попытка объяснить одному парню, что я делаю, закончилась провалом: я начал рассказывать о маме, и вдруг у меня перехватило горло, а на глаза навернулись слезы. Парень, разумеется, тут же от меня удрал.
К счастью, следом за ним подошла женщина и проявила чуть больше терпения. Я попробовал еще раз, но через десять секунд понял: дело кончится тем же самым. В отчаянии я выпалил, что мне нужны снимки для школьного проекта, – и она согласилась. Вот так все и пошло.
В общем, я фотографирую, но никому не рассказываю. И даже сам не понимаю, что это за проект и когда он закончится. Знаю лишь то, что каждый день в моей жизни будет особый момент – 9:09 вечера. И еще в одном я точно уверен… я не хочу перестать тосковать по маме.
Глава 4
Фотоаппарат – это инструмент, который учит, как смотреть без фотоаппарата.
ОБЕРНИСЬ, ПРИДУРОК!
Сообщение пришло от Олли. Я остановился посреди столовой, поставил поднос, сел за ближайший столик и помахал, не оборачиваясь. Через несколько секунд сестра плюхнулась на соседний стул.
– Ты мог бы найти компанию получше, – сказала она, глядя на Била с его приятелями в другом конце зала. Именно туда я и направлялся, когда получил ее сообщение.
Я посмотрел на нее и торжественно произнес:
– Запомни этот момент!
Мы говорили так, когда один из нас хотел, чтобы другой запечатлел в памяти особенное мгновение – плохое или хорошее.