Проект «Аве Мария»
Шрифт:
Откуда я столько знаю о космосе? Знаю, и все тут. Данные всплывают в голове совершенно естественно – очевидно, я пользуюсь ими постоянно. Наверное, я астроном или ученый-планетолог? И работаю в NASA [14] или ESA [15] , или…
Каждый четверг я встречался с Мариссой в пабе «У Мерфи» на Гоф-стрит, где мы ужинали стейком с пивом. Всегда ровно в 18 часов и, так как персонал нас уже знал, всегда за одним и тем же столиком.
14
NASA – Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (англ. National Aeronautics and Space Administration).
15
ESA – Европейское космическое агентство (англ. European Space Agency).
Завидев меня, администратор зала улыбнулся и показал большим пальцем на привычный столик. Я прошел через аляповато украшенный зал к Мариссе. На столике виднелись два пустых низких стакана, а третий, полный, она держала в руке. Судя по всему, сегодня моя подруга начала рановато.
– Прогревочный круг, да? – пошутил я, усаживаясь.
Марисса опустила глаза и нервно покрутила стакан.
– Эй, что случилось? – забеспокоился я.
– Тяжелый день на работе, – сказала она, глотнув виски.
Я махнул официанту. Тот кивнул и даже не подошел. Он знал, что мне принести: стейк рибай средней прожарки с картофельным пюре и пинту «Гиннесса». Я заказывал это каждую неделю.
– Да ладно, что уж такого тяжелого? – спросил я. – Непыльная работенка в Министерстве энергетики. У тебя там дней двадцать выходных в год? Всего-то нужно показываться на рабочем месте и получать зарплату, верно?
В ответ ни тени улыбки.
– Ну перестань! – не выдержал я. – Кто плюнул тебе в чай?
– Тебе известно о линии Петровой? – невесело произнесла Марисса.
– Конечно. Любопытная загадка. Думаю, это солнечная радиация. Магнитного поля у Венеры нет, но положительно заряженные частицы могут туда притягиваться, так как планета электрически нейтральна…
– Нет, – мотнула головой она. – Тут что-то другое. Мы пока не знаем, что именно. Но… другое. Черт с ним. Давай лучше есть стейк.
– Ну-ка выкладывай! Марисса, какого черта с тобой происходит? – потребовал я.
Помедлив пару мгновений, она, наконец, произнесла:
– Почему бы нет? Через двенадцать часов ты и так все узнаешь из выступления президента.
– Президента? – переспросил я. – Соединенных Штатов?
Марисса глотнула еще виски.
– Ты слышал об «Аматерасу»? Это японский солнечный зонд.
– Естественно, – кивнул я. – Специалисты JAXA [16] получают оттуда потрясающие данные. Исключительно высокоточный аппарат. Он движется по орбите вокруг Солнца и сейчас посередине между Меркурием
16
JAXA – Японское аэрокосмическое агентство (англ. Japanese Japan Aerospace Exploration Agency).
– Я в курсе, – перебила меня Марисса. – В общем, согласно данным японцев, мощность солнечного излучения уменьшается.
– Ну и? – пожал плечами я. – В какой мы сейчас фазе солнечного цикла?
– Это не одиннадцатилетний солнечный цикл. Тут нечто иное. Японцы учли солнечный цикл. Но тренд все равно нисходящий. Они говорят, что Солнце светит на 0,01 процента слабее, чем должно бы.
– Действительно любопытная новость. Но вряд ли заслуживает трех стаканов виски до ужина.
Марисса сжала губы.
– Я сначала тоже так подумала. Но дело в том, что процесс идет вовсю, и его скорость нарастает. Что-то вроде экспоненциального спада, который благодаря суперчувствительной аппаратуре зонда удалось выявить на самой-самой ранней стадии.
Я откинулся на спинку дивана.
– Не знаю, Марисса. Выявление экспоненциальной прогрессии на столь ранней стадии крайне маловероятно. Но допустим, японские ученые правы. Куда девается энергия?
– В линию Петровой.
– Что?
– В JAXA достаточно долго наблюдали за линией Петровой и пришли к выводу, что она становится ярче с той же скоростью, с какой угасает Солнце. Чем бы ни оказалась линия Петровой, она крадет у Солнца энергию.
Марисса вытащила из сумки пачку документов и положила на стол. Страницы пестрели графиками и таблицами. Порывшись в бумагах, она пододвинула нужную ко мне.
Рядом с осью x на графике было написано «Время», а возле оси y – «Потеря светимости». Линия на графике, безусловно, представляла собой экспоненту.
– Тут какая-то ошибка, – пробормотал я.
– Расчет верен, – отозвалась она. – За ближайшие девять лет мощность солнечного излучения снизится на целый процент. Через двадцать лет показатель составит пять процентов. Это плохо. Это очень плохо.
Я уставился на график.
– То есть нам предстоит ледниковый период? Причем… вот-вот? Мгновенное оледенение?
– Да, как минимум. А это неурожаи, массовый голод… и я даже не знаю, что еще.
Я тряхнул головой.
– Как может Солнце вдруг перестать светить? Это звезда, черт возьми! А звезды не могут изменяться с такой скоростью! Процессы в них идут миллионы, а не десятки лет. Ты и сама прекрасно знаешь.
– Нет, не знаю. Раньше знала. А теперь знаю только то, что Солнце угасает, – тихо сказала Марисса. – Я не знаю, почему, и не знаю, что мы можем с этим поделать. Но оно угасает.
– Как… – нахмурился я.
Марисса допила остаток виски.
– Завтра утром президент обратится к нации. Думаю, выступление согласуют с обращениями глав других государств, чтобы речи транслировались одновременно.
– Ваше пиво, сэр! – Официант поставил передо мной бокал «Гиннесса». – Стейки почти готовы.