Профилактика
Шрифт:
— Что скажешь, приятель? — спросил я.
Пес стоял в двух метрах от меня, принюхиваясь и поджав свой неопрятный хвост. Его желтые глаза рассматривали меня без тени заискивания или дружелюбия. Он тоже давно перестал любить людей. Истинный бомж.
Я вспомнил про колбасу, которую мне подарила бабулька у супермаркета. Достал ее из пакета. Рот мой сам собой наполнился вязкой слюной. Несмотря на упадническое состояние души, организм требовал пищи.
Я отломил ровно половину от куска и кинул колбасу псу.
Он ее даже не жевал — с лету проглотил целиком, лязгнув зубами, и
Колбаса была полна жил и хрящей и почему-то отдавала свинцом. Я жевал ее так же, как пес — торопливо, не очищая от оболочки-синюги.
Когда от колбасы остался маленький кусочек, пес, видимо, больше не выдержал этой пытки — глядеть, как кто-то насыщается у него под носом.
Он прыгнул с неожиданной ловкостью и быстротой, и я не успел сообразить, что произошло, как он уже мчался от меня прочь, на ходу заглатывая вырванную из моей руки колбасу. А у меня из прокушенного пальца струилась кровь. И на этот раз я почувствовал боль.
Я устремился в погоню, сам не зная, зачем я хочу догнать лото подлого пса. Разум мой помутился, и в этот момент четвероногий воришка стал олицетворять для меня все зло на земле.
Пес без труда убежал бы от немощного, голодного бродяги, шлепающего отстающими подошвами по глинистой земле и задыхающегося, как туберкулезник, если бы не допустил промашку. Неподалеку от скамейки имелось отгороженное решеткой место для выгула собак. Решетка не доходила до земли, и пес, вместо того чтобы обежать забор стороной, решил поднырнуть под него, чтобы пересечь площадку по прямой. Однако глазомер его подвел, и он застрял под решеткой, распластавшись на грязной земле. Попытался освободиться несколькими судорожными рывками, но концы ржавых прутьев лишь еще сильнее впились в его костлявую спину.
И тогда он затих, выкатив на удивление чистый розовый язык и шумно дыша — так, что его бока раздувались, как у беговой лошади после скачек.
Он не выл и не заливался бесноватым лаем, чтобы отпугнуть меня.
Он просто ждал, когда я подойду поближе и сделаю свое черное дело.
Я мог бы удушить его, вцепившись в горло, на котором ещё сохранились остатки полусгнившего ошейника. Я мог бы забить его насмерть палкой или камнем. Наконец, я мог бы просто-напросто оставить его медленно подыхать в плену у решетки.
Но вместо этого я почему-то стал скрести своими страшными руками подмерзшую землю, подкапываясь под его бок, срывая ногти и царапая пальцы попадающимися в глине камушками. Потом я зашел с другого бока.
Освободил я его, когда стало смеркаться, и в парке загорелись мутным расплывчатым светом фонари. Он убежал в сумерки, ни разу не оглянувшись и даже не сказав мне «спасибо».
А я поймал себя на том, что сижу, привалившись лбом к холодной решетке, и по лицу моему текут слезы.
И мне казалось, что не бездомного пса я только что освободил из плена, а себя самого. Но это, конечно же, было только иллюзией, несбыточной мечтой.
Глава 21
И опять меня
Господи, сквозь сон подумал я, как же вы все мне надоели!
— Альмакор Павлович, — повторял настойчиво женский голос. — Альмакор Павлович! Вас — к телефону!.. Слышите? Вам звонят!..
Я обнаружил себя сидящим в кресле в какой-то комнате, освещаемой лишь настольной лампой на письменном столе. Голова моя была откинута на спинку кресла. Представляю, какой храп я издавал в этом положении.
— Звонят? — переспросил равнодушно я, растирая онемевшую шею и вглядываясь в темноту. — Кто?
— Из шестой горбольницы, — сказала невидимая женщина. — Вы же сами просили разбудить вас, если оттуда будут звонить.
В комнате пахло почему-то спиртом и еще чем-то знакомым, но в данный момент не поддающимся определению.
— Да-да, — не моргнув глазом, соврал я. — Сейчас... Да включите же вы свет, черт возьми!
Щелкнул выключатель, и я зажмурился на миг, ослепленный ярким светом люминесцентных ламп.
Потом поморгал озадаченно. На мне был белый халат поверх костюма. В дверях стояла пожилая женщина — тоже в белом халате и с белой шапочкой на голове. А в стороне от письменного стола стоял шкафчик со стеклянными дверцами, заполненный какими-то пузырьками, склянками и баночками аптечного вида.
Да это же больница! Вот угораздило меня — и с какой, спрашивается, стати? Вроде бы никогда я не испытывал желания стать врачом, я даже панически боялся всего этого — кровь, ампутации, анализы... одна пункция спинного мозга чего стоит — бр-р-р!.. И все-таки в этом варианте я, несомненно, был врачом. А это, видимо, мое рабочее место. Кабинет или — как там у них это называется? — ординаторская... Судя по темноте за окном, сейчас ночь — значит, я дежурю в ночную смену. Узнать бы еще, по какой специальности я работаю — не дай бог, если хирург!.. Впрочем, это можно будет легко выяснить — достаточно выйти из кабинета и прочитать табличку.
Я потянулся и зевнул. Перспектива отвечать среди ночи на телефонные звонки из какой-то там больницы меня не прельщала. Небось кому-то я потребовался как медик, но удовлетворить этот запрос я все равно не смогу. Клизму — и то поставить не смогу, не говоря о чем-то большем!..
— И что же от меня надо шестой больнице? — спросил я, протирая глаза, словно засыпанные песком.
Женщина удивленно подняла брови. Потом поджала губы — видно, мои слова ее чем-то возмутили.
— Вам виднее, — сухо сказала она. — Подойдите, пожалуйста, они ждут... трубка у меня на столе лежит...
— А не могли бы вы сказать им, чтобы они перезвонили мне утром? — продолжал гнуть свою линию я. — Скажите, что вечером у меня было много работы, и я только что заснул... В общем, придумайте что-нибудь, а?
— Алик, ты что — с ума сошел? — изменившимся голосом осведомилась женщина. — Ты хоть отдаешь себе отчет, что говоришь?!
А что такого я сказал? И все-таки, наверное, в ее глазах допустил какой-то жуткий ляп, раз она стала обращаться ко мне, как мать к непутевому сыну. В принципе я действительно гожусь ей в сыновья, но, наверное, среди врачей принято называть друг друга по имени-отчеству...