Прогулка под луной
Шрифт:
— А почему? — спросила Маша с искренним недоумением.
Безнадежная тоска засосала где-то под ложечкой. Дама посмотрела на Машу как на маленькую, тщательно взвешивая в уме, какую порцию информации той отщипнуть. И осторожно отщипнула следующую:
— Девочка в данное время… больна.
Маша похлопала ресницами. Больна. Ну и что? Не нашла ничего лучше, чем спросить:
— А что, у вас разве больных навещать нельзя? Дама улыбнулась ей как ребенку, который сморозил глупость. Ее улыбка говорила: ничего другого
— Или это заразно? — догадалась Маша. Директриса сначала неопределенно пожала плечами, затем кивнула и закончила туманно:
— Туда не пускают.
И поднялась, давая понять: все, мол, ничего больше не дождешься.
Маша поплелась к выходу, совершенно сбитая с толку. Директриса проводила гостью до самого выхода. Позже Маша поняла, к чему такая любезность: директриса проследила лично, чтобы девушка ни с кем не говорила!
— Я совершенно не умею разговаривать с чиновниками, — призналась Маша сама себе и моментально вспомнила о Борисе. Вот кто бы не спасовал. Вот кто чувствовал себя хозяином жизни. Тем не менее у Маши и мысли не возникло позвать Бориса с собой в этот поход.
И все-таки директриса не довела свое дело до конца. Тогда уж нужно было вести свою гостью за ручки до самой остановки автобуса.
А она проводила лишь до дверей. Еще раз пригласила прийти через месяц и распрощалась.
Едва Маша пересекла вытоптанный детдомовский двор — услышала свист. Оглянулась — двор пуст. Дети, насколько она помнила, должны были обедать.
Она постояла в раздумье, внимательно оглядывая квадрат двора, шеренгу деревьев вдоль щербатого забора, и снова услышала свист.
Она почему-то сразу решила, что свистят именно ей. Где-то рядом, за забором. И подошла к ограждению вплотную. Одна из досок шевельнулась, и из образовавшейся щели сверкнула на Машу серьезная пара глаз, которые показались ей знакомыми. Сейчас в них была деловая сосредоточенность.
— Лезьте сюда, — приказали Маше, и она, секунду поколебавшись, протиснулась в узкое отверстие, предназначенное явно не для двадцатипятилетних теть.
За забором ее ждал десятилетний мальчик, которого Маша узнала сразу. Это он раньше других отошел к окну во время ее неудавшегося разговора с детьми. Сейчас он прислонился спиной к забору и исподлобья рассматривал девушку.
— Это ты мне свистел?
Пацан кивнул. Маша заметила, что он напряжен и, видимо, собирает все свое мужество, намереваясь ей что-то сообщить. Маша наклонилась к нему.
— Ты что-то хочешь мне сказать?
— Они все врут! — выдохнул он.
— Я это поняла, — тихо проговорила Маша, хотя не сообразила, кого именно имеет в виду мальчишка, называя абстрактно «они». Директрису и воспитательницу? Детей?
Он сглотнул и, глядя, видимо, но привычке, исподлобья, продолжил:
— Я все знаю. Алька ваша не больная и не заразная. Они
Маша не сводила с пацана глаз, пытаясь осмыслить услышанное. Он глаза не спрятал и тоже глядел ей в лицо. Напряженно и выжидательно. Маша чувствовала: одно неверное движение, слово с ее стороны, он сиганет через забор, и поминай как звали.
— Я тебе верю, — сказала она. — А почему же так получилось, ты не знаешь?
Мальчик оглянулся и торопливо заговорил:
— Знаю Она ходила по ночам. И к нам в палату приходила. И пела. Мальчишки не видели — все спали. А девчонки перепугались, визг подняли.
Дежурная прибежала. А Алька спала. Понимаете? Она во сне ходила и пела.
Мальчик так разволновался, что Маше казалось — сейчас он начнет заикаться. Она положила обе руки ему на плечи.
— Я знаю, — сказала она спокойно. — Это бывает у детей. А что было дальше? Она… часто так ходила?
— Да. Часто. Когда луна была большая — почти каждую ночь. К нам в окно луна светит. Алька по коридору к нам придет и встанет посреди палаты. А я жду: будет петь или нет. Пела она красиво.
— А потом?
— Воспитательница ее подкараулила. Я слышал, как она нянечке говорила — так, мол, и норовит к мальчишкам в палату. А у нас занавесок нет. Луна светит как фонарь. А я читал, что лунатики за луной ходят. Воспитательница говорила, что Альку к кровати привяжут. Я думал, пугает. А ее и вправду привязали ночью, и ей плохо стало. Тогда ее в психушку увезли.
— Ты точно это знаешь? Мальчик кивнул:
— Нянька со сторожем говорили ночью. Маша слабо улыбнулась:
— Ты что же, по ночам не спишь, что ли?
— Я читаю от фонаря. У нас перед окном фонарь. А когда луна большая — совсем как днем видно. Днем-то все шумят, мешают, читать плохо. А ночью я читаю. Мне наш завхоз книжки приносит.
— Ты мне очень помог, — призналась Маша, полезла в пакет и достала фломастеры. — Возьми вот. Рисовать будешь.
Мальчик едва взглянул на яркую упаковку, свел брови — привычное выражение лица — и нырнул в дырку забора.
— Не надо, теть. Вы их Альке везли. Я рисовать не умею.
И он, сунув руки в карманы, распрямил плечи и пошел прочь независимой походкой детдомовца.
Несколько минут Маша не могла пошевелиться. Сердце стучало где-то в горле, и ужасно болела голова. Мысли не хотели прийти в порядок. Что делать? Куда теперь идти? В конце концов, стоять тут и ждать — дело безнадежное. Надо куда-то двигаться. Маша побрела к остановке.
Там села на замысловатую лавочку, предварительно постелив свой пакет, и стала думать.
«В особенно острых ситуациях голова должна оставаться холодной», — вспомнила слова своего жениха и невесело улыбнулась. Как бы не помешала сейчас его холодная голова! Своя собственная была слишком горяча. Просто кипела.