Прогулки по...
Шрифт:
– Да я его, по ходу, в машине оставил, - ответил нервный молодой голос.
– У меня там кармашек с зарядкой...
– Начинай, - прервал его Юрий Петрович.
– Обезболивание - по минимуму, чтобы не скопытился, но прочувствовал.
– Прости, чувак, - сказал Мишаня, подходя к кровати, - не повезло тебе.
И потихоньку, склонившись к самому его уху: "Я нормально обезболю, не ссы. Хотя..." Он вздохнул и выпрямился, звякнули инструменты, зажужжал какой-то прибор, как электробритва - только не брить же его собирались? На Санино лицо натянули маску. Он попытался не дышать, продлить ясность мысли хоть на несколько секунд,
О
– Сказал - нет!
– Олька с оттяжкой пинала колесо Марусиного лендровера.
– Телефон пробил по номеру - какой-то Михаил Дронов, числится в медакадемии. Дом принадлежит Каренину, тому самому, кто его не знает. Вот и Федотов знает прекрасно, и вся полиция, и никто туда не сунется без фотки отрезанной Саниной головы у этого Каренина в руках. Да и то скажут - фотошоп!
Олька чувствовала, как глаза горят слезами ярости - едкие, они жгли невыносимо.
– Он сказал - может, этот Дронов - мой поклонник с сайта знакомств какого-нибудь, прислал мне, куда ехать на свидание... Он сказал - с Саниной любовной нечистоплотностью - так и сказал - нечистоплотностью - он вполне мог куда-нибудь в Крым свалить с очередной любовницей. Он сказал...
Олька разрыдалась, Маруся обняла ее, погладила по голове, как маленькую.
– Садись в машину, - сказала.
– Можно было на фамилии "Каренин" сразу разворачиваться и оттуда уходить, и так все ясно.
Двери захлопнулись, но Маруся не заводила мотор, сидела с ключами в занесенной руке, думала.
– Его сын сильно пострадал в пожаре, помнишь, восьмого марта клуб горел в Советском? Когда они все свечками оформили, кретины. Пятнадцать погибших, самого Каренина сын единственный обгорел сильно. У него еще и с сердцем что-то неладно было с самого детства...
Олька подняла на Марусю злые глаза. Она поняла. Открыла рот, чтобы выругаться - грязно, от ада до облаков в небе все обложить трехэтажно, как никогда еще не ругалась - и тут же закрыла, потому что в окошко постучал капитан Федотов, который тоже был бы в приготовленной фразе упомянут.
Маруся опустила стекло.
– Так-так-так, - сказал капитан, щуря голубые глаза в рыжих ресницах.
– Вот это да, девочки. Отринув низкие чувства, объединились для достойной цели?
– Чего вам?
– резко спросила Маруся.
Федотов посмотрел серьезно.
– Я что вышел сказать-то, чтобы без ушей лишних... Я вечерком съезжу, сам. Неофициально. Я сегодня до четырех, местоположение это ваше недалеко от Дубовки...
– он моргнул, - ну, за пару часов управлюсь. Погуляю, принюхаюсь... Если что, завтра-послезавтра
Олька кивнула - коротко, все еще давясь своим невысказанным проклятием. Маруся вставила ключ в зажигание, повернула.
Федотов покачал головой.
– Не вздумайте, - сказал он твердо.
– Девочки, пожалуйста, не лезьте. Маруся, вам надо сидеть на попе ровно и думать о ребенке. Оля, вам надо... просто сидеть на попе ровно.
Маруся выжала сцепление, повернула руль и выехала со стоянки за ОВД. Федотов остался стоять, достал сигареты, закурил, качая головой - Олька видела в зеркале.
– Открой бардачок, - сказала Маруся.
В бардачке лежали пистолет и розовая продолговатая коробочка с кнопками.
– Это тазер, электрошокер, пятнадцать миллионов вольт, - сказала Маруся, не отрывая глаз от дороги.
– И красивенький. А пистолет - фантом, травматика. Я хорошо стреляю.
– Давай только по-быстрому чего-нибудь пожрем, прежде чем ехать, - сказала Олька, откидываясь на сиденье.
– Тебе нельзя долго голодной.
Маруся расслабилась, складочка между ее бровями разошлась. Она чуть улыбнулась, кивнула.
– Зачем тебе такой арсенал?
– спросила Олька.
– Я - жертва детского насилия, - пожала плечами Маруся.
– Лолита-переросток. Повышенное стремление к самообороне. Когда до меня дотрагиваются против моей воли, планочка падает.
Олька потянулась и сжала ее руку. Маруся сняла другую с руля и ответила на пожатие.
М
Меня зовут Маруся Поронина.
Я веду машину со скоростью 90 км/час в сторону коттеджного поселка Солнечная поляна - мы уже проехали Лебяжью поляну, а на указателях видели Белую Поляну и Дворянскую Поляну. Если повторить слово "поляна" много раз, оно теряет смысл, разваливается на корявые кусочки. Если вмешать букву Д, получится "подляна". Я думаю, именно это нас там и ждет.
Рядом со мною сидит Оля, которую я знаю всего лишь сутки, а до этого о ней целый год думала. Санина жена. Она рассматривает кнопки на моем тазере, щурит серые глаза, лицо у нее решительное.
Интересно, какого цвета будут глаза у Девочки? Та только что перестала икать - целых полчаса живот дергался и подпрыгивал, толкая вверх тяжелые груди. Мне очень неудобно сидеть за рулем, я большая, как слониха, неловкая - а учитывая, зачем мы мчимся по дороге через нагретую степь, это нам не в плюс.
Я знаю, что Саня жив - если он умрет, я почувствую. Как всё в природе чувствует, когда солнце заходит за тучку. Или когда выходит - так и я будто согрелась и ожила, когда его полюбила. Его голос, его смех, его мысли, как он на мир смотрит, как шепчет мое имя, как относится к детям, животным, деньгам, возможностям встречи с инопланетянами и существования божественного. Если провел всю жизнь в холодном сумраке, а потом вдруг согрелся, узнал, что такое солнечный свет - как принять то, что он может снова исчезнуть, навсегда? Что его заберет, жадно сцапает кто-то чужой, холодный, злой? Горе, горе, крокодил наше солнце проглотил. Я накупила книжек и игрушек для Девочки. Чуковского ей читаю, они же все слышат уже. И Саня читал.