Шрифт:
Чтобы попасть на пляж, надо было пересечь «Бродвей». «Бродвей» — это набережная и самая оживленная и освещенная часть поселка Дивноморск. Пляж относился к территории студенческого лагеря. Вокруг лежали, сидели, загорали, смеялись, пили и закусывали люди одного возраста — моложе Наташи. Студенты. Девочки походили на инопланетянок: высокие, коротко стриженные, в солнечных очках с разноцветными стеклами — синими, желтыми, красными. Праздная круговерть зонтиков, панам, купальников, мячей.
Потеряв надежду найти хотя бы квадратный метр неоккупированной площади, Наташа отправилась вдоль кромки воды искать менее оживленное место. Подальше, где не пахнет шашлыками и чебуреками, жаренными в кипящем масле, где шум моря не перекрывается людским
Итак, она удалялась от всего того, что мешало ей созерцать мир, наполнять сердце покоем. Именно для этого она приехала в Дивноморск. Море, небо, ветер и одиночество — вот что ей сейчас нужно. Необходимо и достаточно. А то, во что играли отдыхающие, от чего они пьянели и дурели, у нее уже было.
Было и прошло. Впрочем, что прошло, то милым не стало. А был неуклюжий романчик с одним суперменом Сашей. Саша и Наташа. Их имена созданы друг для друга. Как названия советских парфюмов. Не говоря уж о Пушкине и Натали. Непонятно, как тихая Наташа обаяла первоклассного мужчину? Тот некоторое время оказывал ей очень выразительные знаки внимания, от которых она потеряла разум и невинность.
В интеллектуальном отношении Саша ничего особенного не представлял. Он говорил: «Я много работал. Теперь пожимаю плоды своего труда», — и делал хватательные движения руками, как будто доил корову. Пожимал. Наташа не поправляла его. Сашина не усложненная заумными оборотами речь казалась ей премилой и забавной.
Очень скоро Саша поостыл, и Наташе пришлось брать инициативу в свои руки. Она кружила вокруг Саши на взъерошенных крыльях первой страсти. Он отгораживался щитом равнодушия. Наташа билась и билась об эту твердыню. Падала и, отдышавшись, вновь отправлялась в бесславный полет. Досаждала, надоедала, раздражала. Приходила, когда он не ждал ее, когда обижал, когда обманывал, когда болел… Ведь когда болела сама, то не могла не думать о нем, не могла быть без него.
Однажды, дождливым ноябрьским днем, точнее, вечером, кавалер снизошел до Наташиных просьб и согласился на встречу. Ожидание звонка в дверь сопровождалось дрожью в теле, томимом нетерпением. Одновременно Наташа боролась с глупыми страхами: не проснулась бы бабушка, не нагрянула бы нечаянно мама.
Узнав, что в соседней комнате лежит больная старушка, Саша отвел торопливые Наташины руки, потрошившие слои демисезонной одежды, выдохнул: «Не могу!» и ушел, не оглядываясь. «Убить мало», — пламенело в мозгу. Кого? В тот момент и сама не знала кого. Потом, когда бабушка попала в больницу, определилась. Себя. Только себя. Если бы она не привела в дом, где поселилась боль, мужчину, источник наслаждения, если бы не рвалась к этому источнику с устремленностью одержимой, то бабушкина болезнь не усугубилась бы. Случись что-нибудь плохое с ней, с Наташей, — это полбеды. По грехам и мука. Значит, прегрешение тяжело настолько, что страдания выпали на долю другого. Близкого и невиновного. Это наказание совсем другого уровня. Высшая мера. Ей казалось, что самое гадкое чудовище проигрывало рядом с ней в своей мерзости. Саша в ее глазах был чище младенца.
Считается, что ухаживающим за больными прощаются все грехи. Наташа истово ходила за бабушкой. Сначала в больнице, потом дома. Молила о прощении. Однако труды не избавили ее от отвращения к себе. Даже когда бабушка отважилась на самостоятельный поход за молоком, заглянув в душу в поисках радости, Наташа обнаружила там… Ничего не обнаружила. Пусто. Гулко. Только ветер гуляет по закоулкам. Есть выражение «плевать в душу». Имеется
Вернувшись из очередной командировки, мама нашла свою Наташу неопрятной, тощей, немой. Она не выходила на улицу и отказывалась от еды.
— В командировке суетно и муторно. Думала, дома отдохну. А здесь тошно, как покойника внесли, — тайком пожаловалась мама своей маме.
До Наташи донесся сокрушенный бабушкин вздох. Она представила, как бабушка задумчиво поправляет старинную брошь на кружевном воротнике.
Ночью, водя пальцем по узору ковра, накрепко врезавшемуся в память (Наташа часами напролет лежала лицом к стене), она поняла: застоявшаяся память прогнила, ее миазмы перестали умещаться внутри и поползли по дому, который бабушка любовно называла «Девичьей Палестиной». Зараза, чума, эпидемия. Надо что-то делать. Наташа все рассказала маме. Все-все.
— Это лечится, девочка, — утешила мама и заняла денег, чтобы купить путевку к морю и солнцу. И самую красивую пляжную шляпку.
Теперь Наташа на Черноморском побережье. Дышит, греется, проветривается. «Вышли они из-под камня, щурясь на белый свет…» Передвигается она осторожно, точно боясь потерять равновесие. Но по крупной морской гальке идти неудобно, она постоянно спотыкается и неловко взмахивает руками.
Иногда Наташа останавливается рассмотреть, как чудно плавает краб, как ветер теребит ветви реликтовых сосен, а море вздымает тяжелые шелка. Собирает впечатления, рассматривает их на просвет, бережно расставляет в памяти, эмоционально заряжается. Полнота жизни — это эмоциональная наполненность.
Почему завидуют эстрадным и всяческим прочим звездам? Потому что у них один день не похож на другой. Разнообразие и слава — вот составляющие их счастья. Сегодня казино в Монте-Карло, роман с первой красавицей сцены, а завтра опера в Ла-Скала и сбор пожертвований в фонд пострадавших от нападений акул.
Чехарда событий Наташу не прельщала. Она умела получать радость от малого. Только немного подзабыла. А сейчас вспоминает. И слава тоже зависти не вызывала. Звезды живут высоко, зябко. В темноте к тому же. Есть восточная пословица: «Самое темное место — возле светильни». Следуя логике этого парадокса (если в парадоксах есть логика), можно сказать, что самые одинокие люди те, вокруг которых роится толпа почитателей. И с себе подобными сосуществовать нелегко — сближение великих небесных тел грозит катастрофой. Звездное одиночество — это темнота вокруг светильни.
Вот и конечная точка ее демарша — Золотая скала. Ей, недавно приехавшей, место скопления нудистов указали аборигены, то есть местные жители, когда она спросила о чистом и немноголюдном пляже. Размышления, почему люди приходят сюда и обнажаются, не мучили Наташу. Если есть в том нужда — отчего не раздеться? Кто-то из голышей не мог удержаться от соблазна продемонстрировать достопримечательности своего тела. Кто-то мечтал щегольнуть ровным загаром. Были и поборники единения с природой, и сексуальные революционеры, а также обыкновенные веселые или любопытствующие личности. У Наташи нет цели что-то демонстрировать и изображать. Они сами по себе, она сама по себе. Просто ей нравились невысокая плоская скала, похожая на разрезанный слоеный торт, и уютная бухта.
В утренние часы пляж немноголюден. Несколько групп расположилось на приличном расстоянии друг от друга. Потупив взгляд, Наташа миновала самую многочисленную компанию. Три девушки и двое молодых мужчин активно принимали загар в удобных для этой процедуры позах, раскинув руки-ноги. Судя по цвету кожи, они старожилы на этом пятачке взморья. Сидящие девушки проводили ее придирчивыми взглядами. Одна, очень высокая и тонкая, с пышной шевелюрой, похожая на кокосовую пальму, с притворной завистью заметила: