Проигравший
Шрифт:
Впрочем, пока говорить об этом еще рано. Поэтому мы возвращаемся в служебный кабинет, где Стогов демонстрирует коллегам старинный клинок.
Майор вызвал конвойного и велел задержанного увести. Режиссер сложил руки за спиной и, не оборачиваясь, вышел из кабинета. Только после этого майор поднял глаза на Стогова. Тот совсем ему не нравился. Ну просто ни капельки не нравился.
– Все-таки странно, что такого типа, как ты, до сих пор не поперли со службы.
Стогов вытащил из кармана куртки сигареты и закурил. Несмотря на то, что вообще-то
– Не любите гуманитариев?
– Да как же вас не любить? Вы ведь такие милые ребята. Иногда даже бываете трезвые.
Майор двумя руками взял шпагу и немного ее порассматривал.
– Где ты это взял?
– В куртке пропавшего актера вместе с бабками лежали квитанции. Целый ворох квитанций, которые вы, товарищ майор, поленились даже прочитать. Судя по этим квитанциям, наша исчезнувшая звезда уже месяц сдавала в ломбард какие-то вещи. Утром я туда заехал и посмотрел, что это за вещи. Большую часть работники ломбарда успели сплавить, но вот шпагу я успел конфисковать.
– Ты просто пришел и забрал эту штуку из ломбарда?
– Ну да. Оставил им расписку и забрал.
– А что еще он туда сдавал?
– Ломбардщики темнят. Но судя по ордерам, сплошь какие-то удивительные предметы. Старинные украшения. Ордена. Пуговицы с камзола трехсотлетней давности.
– Пуговицы?
– Ага.
– И где, по-твоему, он все это добро раздобыл?
– Понятия не имею.
– Прямо трехсотлетней давности, говоришь?
– Трехсотлетнее не бывает.
Майор вернулся к себе за стол.
– Все равно непонятно. Разжился где-то целой кучей антиквариата. Вместо того чтобы продать ее на аукционе и потом всю жизнь загорать в Гоа, за копейки сдал в ближайший ломбард. А полученные бабки кинул в лицо этому режиссеру и через мгновение пропал. Фигня какая-то.
Стогов только пожал плечами. Он продолжал выпускать дым, самодовольно улыбаться и пахнуть всем тем, чем полагалось пахнуть такому противному типу, как он.
– Чего ты молчишь?
– Расследовать преступления, товарищ майор, не моя работа. Я ведь не милиционер. Всего лишь консультант по вопросам истории и искусствоведения. Но как профессиональный историк хотел обратить ваше внимание на одну деталь. Видите, на эфесе изображен герб владельца? Вот тут. Толстый мужчина в монашеской сутане, два скрещенных клинка и латинский девиз.
– И что?
– Да, в общем-то, ничего. Просто это герб старинного прусского баронского рода фон Мюнхгаузенов. А девиз принадлежит довольно известному отпрыску этого рода, Карлу-Фридриху Иерониму, барону фон Мюнхгаузену.
Он посмотрел майору прямо в глаза и усмехнулся:
– Слышали о таком?
С набережной дуло. Она свернула с Литейного, и ветер перестал совсем уж раздувать плащ на ее маленьком теле, но все еще чувствовался. Третья дверь по Шпалерной – и, разумеется, никаких вывесок. Просто крашенная в серое дверь, тяжелая и высотой в четыре ее роста. Или в два роста обычного человека.
Когда-то, лет триста тому назад, на этом месте располагался небольшой дворец царевича Алексея. Потом царевич что-то не поделил с монаршествующим родителем и попытался бежать
Ждать пришлось больше часа. Она просто села на неудобную, обитую липким пластиком скамейку в коридоре и молча ждала, пока женщина в форме не назовет ее фамилию. Проходившие по коридору сотрудники косились в ее сторону. Но как раз к этому она привыкла. Всю жизнь люди, с которыми она общалась, удивленно задирали брови: такая маленькая, а смотри-ка ты, умеет разговаривать!
Потом ее наконец вызвали. Офицер сопровождения довел ее до узкого прохода, и там старший смены задал ей положенные вопросы: имя?.. фамилия?.. к кому?.. что несет?.. Старший сидел в толстенной, сделанной из армированного бетона будке и общался с ней через узенькое окошко, которое располагалось слишком высоко, чтобы она могла видеть его лицо. Откуда-то сверху звучал голос, а она послушно отвечала на вопросы.
После этого металлические ворота отъехали в сторону, и ей было разрешено пройти внутрь. Несколько лестничных пролетов, громыхающие при ходьбе металлические мостки, висящие над внутренним двориком, потом несколько лестничных пролетов вниз. Офицер сопровождения отпер дверь в комнату свиданий и пропустил ее вперед.
– Что именно вы передаете задержанному?
– Вот. Личные вещи. Теплый свитер.
– Сигареты передаете?
– Нет. Он у меня не курит.
Офицер усмехнулся. Ему ужасно хотелось спросить у этой маленькой женщины, почему именно ее мужчина не курит? Неужели боится не вырасти? Он, однако, сдержался.
– Ждите. Его сейчас приведут. У вас будет десять минут.
– Хорошо.
Потом дверь хлопнула еще раз. Режиссера пропустили внутрь и заперли за ним дверь. Он прошел и молча сел на неудобную, привинченную к полу скамейку.
– Привет.
Ей хотелось плакать, но она сдерживалась. Потом, уже выйдя обратно на продуваемую ветром с Невы набережную, она обязательно расплачется. Но не сейчас.
– Как тебя здесь кормят?
– Ничего. Спасибо. Как дела в театре?
– О чем ты? Какой, к черту, театр?
– Ну, рано или поздно это ведь кончится. Я выйду отсюда, и мы снова будем работать в театре.
Они еще помолчали. Потом она все-таки сказала:
– Расскажи им, из-за чего вы поругались.
– Обойдутся.
– Если ты будешь молчать, они тебя посадят.
– Наверное, посадят, да.
– Зачем тебе все это нужно? Расскажи им все как есть. Объясни, что дело всего-навсего в том, что он хотел, чтобы я ушла к нему. Расскажи, как он швырялся деньгами и кричал, что в отличие от тебя способен меня обеспечить, – и все кончится.