Проклятье
Шрифт:
Горгулья обернулась. Максим сгорбатился за столом, делая вид, что его здесь нет. В конце вытянутой комнаты кашлял и вздыхал Ли. Аннет торопливо свернула окошко пасьянса на экране компьютера. Высокие окна подёрнулись вечерним маревом. Институт уже притих: разошлись курсанты, но ещё горел свет в некоторых окнах.
Миф подцепил двумя пальцами стул, поставил его рядом с Горгульей. Сел верхом. У неё на столе лежала связка ключей с потёртым брелоком-компасом. В оболочке из прозрачного пластика болтался шар —
— Положите на место, — потребовала Горгулья, проследив за его руками.
У неё было каменное лицо — не просто так курсанты наградили её прозвищем, — даже не каменное, обсидиановое. У неё был шрам через левую щёку и жёсткий взгляд цвета испитого чая. Ещё — неловко вывернутая нога, которая болела каждую весну и осень, из-за которой походка Горгульи тоже делалась каменной, походкой статуи. Не просто так её отправили в отставку.
— Бросьте, вам всё равно, а мне пригодится. — Миф отстегнул простую защёлку, стащил брелок с кольца.
Горгулья не спускала с него взгляда.
— Положите на место, я сказала. Я знаю, зачем вам, потому и говорю.
Аннет и Максим сделали вид, что ничего не замечают. Их лица были бледными от искусственного света, руки перебирали бумаги, подготовленные к собранию. Аннет повременила и снова развернула на экране пасьянс.
Ли в своём углу вздыхал и кашлял. Он так удачно прятался за развесистой пальмой, что не разберёшь, чем там он занимается за столом. Готовит важное сообщение или предаётся воспоминаниям, уставившись в зашторенное окно.
— Хорошо-хорошо, раз вам жалко. Так как старые раны, болят?
— Не ваше дело, — огрызнулась Горгулья и снова уставилась в компьютер, только по немигающему взгляду стало ясно, что она не работает — злится. Очень обидно, когда тычут пальцем в самое больное. — Занимайтесь своими прямыми обязанностями, у вас тематический план лекций до сих пор не сдан. Или считаете, что вам и это с рук сойдёт?
Миф усмехнулся и принялся смотреть в потолок — до собрания оставалось минут двадцать.
Вечером Маша пошла в архив. Институтские коридоры успели притихнуть. Идя мимо, она отметила, что комната под лестницей заперта: в широкой щели между дверью и косяком были видны четыре металлических штыря от замка и — ни лучика света. Лампа над лестницей вопреки своей древности горела алыми буквами.
Маша поколебалась, стоя на первой ступеньке. Значит, всё заново. Эта работа никогда не закончится. Никогда. Маша секунду поколебалась и сбежала вниз, почти зажмурившись. Быстро — чтобы больше не думать.
Она толкнула тяжёлую дверь. На пороге архива всегда пахло старой бумагой, подвалом, ещё чем-то. Впрочем, стоило пройти десяток шагов, и запах уже не ощущался. Притерпеться можно ко всему, а к запаху старого архива — тем более.
Единственная
Женщина эта почти не разговаривала — Маша не могла вспомнить её голоса — только кивала и качала головой. Иногда указывала пальцем в сторону нужных стеллажей — это если спросить её о чём-нибудь.
Правда, Маша давным-давно её ни о чём не спрашивала. Она сама искала, если требовалось, и вместо приветствий и прощаний точно так же ограничивалась кивками. Ей всегда казалось кощунственным говорить под сводами архива. Слишком громко выходило. Слишком быстро разбегались по углам призраки прошлого.
Значит, всё сначала. Маша достала из сумки толстую тетрадь, открыла её в первом попавшемся месте и провела ладонью по сгибу. Миф просто ещё не знал, с кем он связался. На кого он напал. Демона с два он избавится от неё вот таким идиотским образом. Только серебряные пули, никак иначе.
Маша нервно усмехнулась, глядя на стопки старых дел. Папки с завязками, годы, выведенные по трафарету. Миф сказал — слишком конспективно, нужно расширить. Значит, всё сначала.
Работа шла плохо. Машинописные буквы путались перед глазами, издевательски корчились, и восьмёрки превращались в тройки, а единицы — в случайные чёрточки на жёлтой бумаге. Бумага пахла сигаретным дымом. Улучив момент, когда женщина-архивариус отворачивалась, Маша склонялась над листами, нюхала.
Как будто бы нет, как будто бы почудилось табачное марево. Но когда принималась за работу снова — запах возвращался. Отчётливый, словно рядом сидел Миф и впивался тонкими губами в тонкую сигарету. Он сидел и переговаривался с ней вполголоса. Маша давно знала, какие слова он так хотел бы ей сказать. И что она бы ответила ему — тоже знала, потому и вела с ним эту нескончаемую беседу.
Никак не могла остановиться.
Маша закрыла уставшие глаза. Через секунду боль отпустила. Маша просидела в темноте так долго, как только смогла, а когда вынырнула, поняла, что уже не одна.
Женщина-архивариус была не в счёт. Перед Машей сидел большущий рыжий таракан, важный, почти как сам ректор, и бесстрашный. Она оцепенела. По столу были разбросаны листы очередного дела. Таракан сидел как раз в центре, любопытно шевеля усами.
Маша отвела взгляд к стене: на часах было без пяти минут восемь. Скоро закроется архив. Странно, что женщина с измождённым лицом ещё не выгнала её. Она так иногда делала — подходила в Маше так, чтобы наверняка попасть в её поле зрения и кивала на выход. Предельно ясно.