Проклятье
Шрифт:
— Да я ничего. Я просто хотела узнать, а как вы будете это разгребать? Как в прошлый раз, или всё-таки как-то по-другому. Хорошо, если бы по-другому, а то ведь в прошлый раз вы ушли, сбежали, трясясь за свою драгоценную жизнь.
Миф посмотрел на неё прямо. Очки сползли на кончик носа.
— Что ты сказала?
— А что, всё было не так? — притворно удивилась Маша. — А я отлично помню. Было лето, была недостроенная больница, в которую вы послали нас с Сабиной. Была сущность, которую сначала не распознали, а потом она увела Сабрину, и несколько дней
Он выпрямился и сжал пальцами переносицу. Полосатый свитер натянулся на груди от тяжёлого вздоха. По столу ползала мелкая мушка. Она замерла на расстоянии вытянутой руки от Маши, умываясь. Маша прихлопнула её ладонью и не попала — мушка поползла дальше, на пяти ногах, с перебитым крылом.
— Так значит, вот как ты всё видишь, — сказал Миф. — А хочешь знать, как вижу я? Как я вижу девчонку, которая по причине крайней глупости и самонадеянности влезла в самый центр аномалии, а другая собиралась последовать за ней, чтобы, значит, трагически там погибнуть. И как я, вытаскивая тебя оттуда за шиворот, спасал твою бесполезную жизнь, чтобы сейчас выслушивать обвинения.
Маша добилась своего — она его разозлила. Миф крутил в пальцах карандаш, так что его очертания расплылись, стали похожими на крылья бабочки. Страх потерять Мифа совсем, отчаянное желание вернуть всё назад — вот что он хотел в ней вызвать. Маша проглотила всё это вместе со своей полумёртвой любовью и почти не подавилась.
Глядя в окно, он произнёс:
— Не понимаю, зачем женщине вообще лезть в эту профессию. Сущности питаются эмоциями. При твоей истеричности, при твоём постоянном фонтанировании эмоциями ты не сможешь долго работать. Тебя сожрут. Дочиста выпьют и выбросят. Они потому и выходят к тебе так быстро. Для них ты — яркая лампа в темноте.
Как он бил — как всегда, в самое больное. Ещё месяц назад Маша просто умерла бы от таких слов. Теперь она глотала их, как камни. Неприятно, но терпимо.
— Но тогда я нашла Сабрину.
— Потому и нашла. Больница выплюнула карамельку, когда перед ней замаячил шоколадный торт. Я понятно изъясняюсь?
Была бы в ней хоть толика тщеславия, слова Мифа её бы уничтожили. Единственная из студентов третьего курса, которую допустили к полевой работе, одна из немногих живущих, к кому сущности выходят сами собой — и вот причина. Истеричность. Уникальная, непревзойдённая, гениальная истеричность.
— Значит, вы брали меня с собой, как приманку? Чтобы сущности быстрее выходили, да?
— Бездоказательно, — произнёс Миф, откидываясь на спинку скрипучего офисного стула. — Я брал тебя с собой, потому что ты моя ученица, и я вообще-то зарплату за это получаю. А что ты там выдумала, никого не интересует.
— Вообще-то вы повесили на свою ученицу проклятье.
Он зажмурился и через секунду открыл глаза.
— И что? Тебя поезд переехал? Выпала с пятнадцатого этажа? Ты сидишь передо мной живая и здоровая, ещё имеешь наглость
«Что я делаю», — запоздало отдёрнула себя Маша. — «Чью совесть я пытаюсь пробудить. Легче пробить лбом стену».
— Отдавай ключи. — Миф похлопал рукой по краю стола. — Давай-давай. Думаешь, я не заметил пропажу?
Ключи лежали под блокнотом, но Маша показательно долго копалась в сумке, прежде чем их достать. За потемневшее кольцо зацепилась её собственная связка, и Эми глянула в лицо Маше, скаля пластиковые зубы.
— До свидания, — сказала она напоследок.
— Всего хорошего, — пробормотал Миф и отвернулся.
Маша не зажигала свет. Она сидела на полу, привалившись к Сабрининой кровати, закрывала глаза и открывала снова. Полоска фонарного света просочилась сквозь шторы и легла на пол разделительной чертой. Одна половина комнаты принадлежала Маше, другая — ему.
Он пришёл. Он так долго брёл по городу, по улицам, залитым туманам, по глухим задним дворам, по широким проспектам. У него не было глаз, чтобы видеть. Но он наконец-то пришёл. Маша закрывала глаза и слушала его — за шкафом звучали шаги. Нечеловеческие. Грохот, от которого сотрясался пол, и затем тихий шорох, будто вторую ногу он волок за собой.
Может, это была вовсе и не нога. Маша всё-таки оставалась человеком, и воображение у неё тоже было человеческим. Оно вовсе не подходило для того, чтобы представить себе неовеществлённую сущность.
Шаги звучали на одном месте, звучали и звучали, как будто расстояние от двери до шкафа — многие километры по бурелому, пустыням и обвалам. Не отрывая глаз, она позвала его опять.
Значит, яркая лампочка в темноте. Не самое обидное сравнение. По крайней мере, у неё есть время и силы до того, как она прогорит. До того, как ей за неуплату обрубят электричество.
Скоро он придёт, и тогда Миф увидит, какая она бездарность.
В коридоре послышались шаги, потом — скрип ключа в замочной скважине. Сабрина вошла, громко хлопнув дверью, и тут же включила свет. Мгновенно рассеялось всё: шаги, мысли, чувство холода на кончиках пальцев. Маша ощутила себя на полу, скрюченной в неудобную позу. Щекам было холодно. Она провела ладонью: слёзы.
— Ты чего? — глухо от испуга спросила Сабрина. Наверняка она не ожидала увидеть её здесь — так рано, одну, в темноте.
— Это просто эмоции. Яркая лампочка.
Не снимая уличной одежды, Сабрина опустилась рядом. Заглянула ей в лицо — Маша не потрудилась даже отвернуться.
— Я влюбилась в Мифа, — сказала Маша, глотая холодные слёзы.
— Это я уже давно поняла.
— Я влюбилась в Мифа, а он наслал на меня проклятье. Потому что проклятье нельзя скинуть на кого угодно. Можно только на беззащитного, а самый беззащитный — тот, кто любит.
Сабрина слушала её, не прерывая. Она сделалась неподвижной и бледной, как фарфоровая кукла, и неудобно подвёрнутая нога должна была давно затечь, но Сабрина не меняла позы.