Шрифт:
Это было Проклятие. Оно лежало на всех нас, хотя мы об этом ничего не знали. Лако топтался рядом с моей клеткой и вслух читал надпись на печати гробницы, не зная, кому адресовано предупреждение. Санд, который стоял на черном горном хребте и смотрел, как горят трупы, тоже не ведал, что уже стал жертвой Проклятия.
О Проклятии знала принцесса, десять тысяч лет назад повернувшая голову к стене гробницы последним, полным отчаяния движением. И Эвелин, заживо сжираемая Проклятием, тоже знала. Она пыталась сказать мне об этом в последнюю ночь на Колхиде, когда мы
Бейя, которая прислуживала Эвелин, сидела рядом с лампой, уставившись на красноватое пламя. Рот у нее был приоткрыт, черные зубы поблескивали. Мне казалось, что бейя вот-вот сунет руку в огонь, но она сидела тихо. Пыльный воздух был совершенно неподвижен; даже пламя лампы не колебалось.
– Эви, - сказал Лако, - у нас совсем нет времени. Воины Санда доберутся сюда еще до рассвета и не оставят в живых никого.
Эвелин что-то произнесла, но переводчик ничего не сумел уловить.
– Поднеси микрофон поближе, - сказал я.
– Не могу отрегулировать.
– Эви, - повторил Лако.
– Нужно, чтобы ты рассказала, что случилось. Ты можешь сделать это для нас, Эви? Скажи нам, что произошло.
Она попробовала еще раз. Я увеличил мощность до предела. Теперь переводчик различил звук, но посчитал его помехами. Эвелин закашлялась, и этот ужасный резкий звук переводчик передал как стон. Я взмолился:
– Бога ради, подключи ее к аппарату искусственного дыхания.
– Не могу. Блок питания сел.
«Тогда надо подключить другой, - подумал я, - а ты уже использовал все удлинители». Но вслух этого не произнес. Потому что, если он подключит ее к аппарату, придется вырубить холодильник.
– Тогда дай ей воды.
Он взял бутылку из-под колы с ящика рядом с гамаком, опустил в нее трубочку, нагнулся в темноте и приподнял голову Эвелин, чтобы она могла попить. Я выключил переводчик. Было тяжко слышать, как она пытается что-то произнести. Ну а следить за тем, как она пробует пить, было и вовсе невыносимо.
Казалось, прошел целый час. Наконец Лако поставил бутылку из-под колы на ящик и заговорил:
– Эвелин, мы хотим услышать, что случилось. Ты была в гробнице? Я снова включил переводчик и поднес палец к кнопке записи. Пока что не было смысла записывать мучительные звуки.
– Проклятие, - вдруг ясно произнесла Эвелин, и я нажал кнопку.
– Не открывай… Не открывай!
– Замолчала, пытаясь подавить кашель.
– Кагодень?
«Какой сегодня день?» - послышалось из переводчика.
Она снова попыталась справиться с кашлем. Лако взял бутылку, вытащил трубочку и отдал бутылку бейе.
– Сходи за водой.
Маленькая бейя встала, не отрывая взгляда черных глаз от пламени, и взяла бутылку.
– Быстро, - приказал Лако.
– Быстро, -
– Раньше бейи.
– Вы вскрыли гробницу, когда бейя пошла к Санду?
– Не открывай ее. Прости. Не знала.
– Не знала чего, Эвелин?
Бейя все еще не тронулась с места - глядела, как завороженная, на пламя лампы; рот ее был приоткрыт, виднелись блестящие черные зубы. Я посмотрел на толстую пластиковую бутылку, которую она держала в грязных ручках. Трубочка была вся изжевана - ее изуродовала Эвелин, когда пила воду.
– Быстро, - произнесла Эвелин в гипнотической тишине, и маленькая бейя посмотрела на гамак, словно только что очнулась, затем выбежала из комнаты с бутылкой из-под колы в руке.
– Быстро. Какой сегодня день? Должны спасти сокровище. Он убьет ее.
– Кто, Эвелин? Кто убьет? Кого убьет?
– Мы не должны были входить внутрь, - проговорила она и вздохнула со звуком, похожим на скрип песка под ногой.
– Берегись. Проклятие королей.
– Эвелин повторяет то, что написано на дверной печати, - сказал
Лако, выпрямляясь.
– Они спускались в гробницу. Надеюсь, ты это записал?
– Нет.
– Я нажал кнопку «стереть».
– Она все еще под воздействием дилаудида. Когда начнет говорить осмысленно, запишу.
– Комиссия решит в пользу Санда, - сказал Лако.
– Хауард клялся, что они не входили в гробницу, а ждали Санда.
– Какая разница?
– возразил я.
– Эвелин погибнет и не сможет свидетельствовать на слушаниях комиссии. Да и нас не будет, если Санд со своими солдатами окажется здесь раньше, чем придет корабль, так что какая, к дьяволу, разница? И сокровищ тоже не окажется, когда сюда доберется Комиссия… зачем же записывать?
– Но если в гробнице все-таки что-то присутствовало? Если это вирус?
– Ерунда, - отмахнулся я.
– Санд их отравил. Если это вирус, почему не заболела бейя? Ведь она находилась с ними в гробнице, правда?
– Быстро!
– произнес кто-то, и мне на мгновение показалось, что говорит Эвелин. Но это оказалась бейя. Она вбежала в комнату, расплескивая воду из бутылки.
– Что случилось?
– спросил Лако.
– Прибыл корабль? Бейя схватила его за руку.
– Быстро!
– выпалила она снова и потащила его за собой по длинному залу, забитому контейнерами.
– Быстро, - как эхо, повторила Эвелин.
Я подошел и наклонился над гамаком. Во тьме почти не было видно ее лица; это облегчало задачу. Заставив себя разжать кулаки, я сказал:
– Это Джек, Эвелин. Я, Джек.
– Джек, - повторила она.
Звуки были почти неразличимы, хотя Лако прицепил микрофон к пластиковой ткани у самой шеи Эвелин. Она быстро слабела и снова начала хрипеть. Ей был необходим укол морфия. Тогда станет легче дышать, но если дать морфий сразу после дилаудида, она вырубится.
– Я передал записку Санду, - сказал я, наклоняясь, чтобы расслышать ответ.
– Эвелин, что было в записке?
– Джек, - выговорила она.
– Какой сегодня день? Пришлось задуматься. Казалось, я пробыл здесь несколько лет.