Шрифт:
Аркадий Ваксберг
Прокурор республики
Документальная повесть
СОДЕРЖАНИЕ
"Храните гордое терпенье..."
Через границу
Доверенное лицо
Побег
Тайна остается
Вечная ссылка
Товарищ прапорщик
Штурм
В сети заговоров
Первый главком
Слово для обвинения
Час расплаты
Приговор Верховного трибунала
По лесам и трясинам
Побеждает сильнейший
Главная высота
Он не взошел на пик Ленина, но взошли другие по пути,
Ваксберг А. И.
Человек яркой, необыкновенной судьбы обладатель двух университетских дипломов, блестяще образованным эрудит, Николай Васильевич Крыленко рано стал профессиональным революционером, деятелем большевик стского подполья Он был одним из руководителей штурма Зимнего дворца. В первом Советском правительстве возглавил нарномат военных и морских дел, а потом и все Вооруженные Силы Советской России.
Выдающийся юрист, прокурор Республики, вдохновенный оратор, нарком юстиции СССР - таковы лишь некоторые вехи жизненного пути этого замечательного разностороннего человека, о которых рассказывает эта книга.
"ХРАНИТЕ ГОРДОЕ ТЕРПЕНЬЕ..."
Прозвенел звонок, возвестивший конец урока, и сразу же школьный коридор наполнился веселым гомоном, топотом ребячьих ног.
Застучали крышки парт, захлопали двери: скорей на улицу!
После промозглых ветреных дней наконец-то наступила весна. Люблинская весна с клейким запахом лопнувших почек и размыто-голубым небом над островерхими крышами старинных костелов и особняков.
Лишь в одном классе никто не сдвинулся с места.
Звонок раздался в тот момент, когда учитель, стоя посреди класса, упоенно читал стихи. Маленького роста, с волнистыми русыми волосами над высоким лбом, он казался еще моложе своих двадцати шести лет. Узкие бакенбарды, переходившие в жиденькую бородку, обрамлявшую его юное лицо, не придавали ему той солидности, к которой всегда стремились молодые педагоги.
Учителю истории и словесности люблинских частных гимназий Николаю Васильевичу Крыленко не было нужды завоевывать авторитет напускной солидностью.
Его уроков ждали как праздника. Не потому, что он прощал нерадивость и лень и щедро раздавал хорошие отметки.
Напротив, он был строг и придирчив. Рано повзрослевший, прошедший суровую школу жизни, он и на учеников своих не смотрел как на малых детей, разговаривал с ними как с равными. И спрашивал, как с равных.
Уроки его не походили на уроки в привычном смысле этого слова.
То, о чем он рассказывал, нельзя было прочитать ни в одном учебнике. И главное - читал стихи. Такие, которые едва ли найдешь и в богатой библиотеке. Читал, заражая своим волнением даже равнодушных к поэзии.
Вот и сейчас.
– Николай Васильевич, почитайте еще!
Его никто не зовет "господин учитель". В этом одном - вызов гимназическим порядкам.
– Ну, пожалуйста, Николай Васильевич, хотя бы
Крыленко посмотрел на часы, покачал головой: до конца
Ну ладно: семь бед - один ответ.
Милый друг, я умираю
Оттого, что был я честен;
Но зато родному краю,
Верно, буду я известен.
– Кто это?
– пробасил с последней парты зачарованно слушавший учителя долговязый паренек, один из самых начитанных и смышленых.
– Добролюбов, - ответил Крыленко и пытливо обвел глазами класс, стараясь понять, говорит ли мальчишкам что-нибудь это имя.
– Кто, кто?..
– Добролюбов. Никогда не слыхали?
Класс молчал.
– Хорошо, я расскажу о нем на следующем уроке.
– А сейчас еще стихи!
– умоляюще произнес долговязый.
И хором все подхватили:
– Стихи, стихи!
За плотно закрытой дверью школьный коридор гудел большой переменой. Со двора доносились возбужденные голоса, цокот копыт и тарахтенье коляски по мостовой.
– Ладно, вот вам стихи...
Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа;
Судьба меня уж обрекла.
Но где скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
– Рылеев... Рылеев...
– раздалось сразу несколько голосов.
– Да, Рылеев, - подтвердил учитель.
– Предчувствие не обмануло поэта. Он действительно погиб за край родной. Слова не разошлись с делами.
– А теперь Пушкина!
Это стало уже традицией. Каждый урок, чему бы ни был он посвящен, заканчивался пушкинскими стихами.
– "Во глубине сибирских руд", - медленно, тревожно начал Крыленко и почувствовал, как на глаза навернулись слезы. Волнение его тотчас передалось ученикам - он прочел это по их напряженным, посерьезневшим лицам, по едва раскрытым губам, беззвучно повторявшим за ним величественные и горькие строки поэта:
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.
Казалось, это не учитель дает урок литературы неоперившимся подросткам, а пламенный трибун выступает на митинге перед наэлектризованной его речами толпой...
Он почти выкрикнул последнюю строку: "И братья меч вам отдадут", и тут же прозвенел звонок: перемена кончилась. Учитель все еще стоял посреди притихшего класса - с горящими глазами и гордо вскинутой головой.
Прошло несколько секунд, прежде чем тишина раскололась овацией, и было неясно, к кому же относятся эти аплодисменты: к Пушкину? Декабристам?
Учителю? Или к свободе, верой в которую заражали ребят эти вдохновенно прочитанные стихи?
Открылась дверь, возникла фигура учителя географии - сухопарого, желчного, наглухо затянутого в мундир.
– Вы позволите, - выдавил он из себя, почти не разжимая губ и не глядя коллеге в глаза, - вы позволите, милостивый государь, начать урок?