Прокурор
Шрифт:
Есть не хотелось. Он прошелся по комнатам. Почти каждая вещь напоминала о жене. Гардины... С какой любовью она выбирала материал в магазине. Серебряные молнии на фиолетовом фоне. Шкатулка, которую Захар Петрович сделал из карельской березы. В ней Галина оставила сережки, кулон, два кольца - его подарки. Туда же он положил и ее обручальное кольцо, которое было демонстративно оставлено на столе.
Захар Петрович не выдержал, спустился этажом ниже и нажал на кнопку в дверь Межерицких.
Их не было.
"В
Как прошел вечер, он не помнил. Воспоминания накатывались одно на другое. Их знакомство с Галиной под Сыктывкаром... Свадьба в Хановее...
Прогулка с женой и маленьким Володей по лесу, когда они в жаркий июльский полдень собирали в туесок пряные багровые ягоды земляники. Черники в том году почему-то уродилось мало, но им повезло - напали на богатый черничник. Сынишка набивал рот терпкими ягодами, и казалось, что он испачкался чернилами.
А потом сидели на поваленной березе, с аппетитом уплетали нехитрую еду - картошку в мундире, сало, огурцы.
Было очень светло, солнечно. Фенологи называют июль "пиком света", а Захар Петрович считал, что июль еще и "пик ягод и цветов". Яркие голубые незабудки, золотые бубенцы купальниц, белые россыпи ромашек, розово-дымные заросли иван-чая.
"Неужели это прошло навсегда?
– думал Измайлов, лежа на диване. Может, то время было также пиком нашего счастья? Что ждет меня впереди?"
Он так и не перебрался в постель, а, укрывшись пледом, забылся зыбким тревожным сном, где снова и снова являлись Галина, Володька, и все смешивалось - село Краснопрудное, Москва, Сыктывкар, Хановей и Зорянск.
Дубровск ему не снился.
Звонок в дверь показался Измайлову тоже сновидением. Он открыл глаза и в сером дождливом полумраке утренних сумерек не мог понять, что происходит.
Но звонок раздался снова. Робкий, короткий.
Захар Петрович вскочил с дивана. С замирающим сердцем прошел в коридор: неужели Галина?
На пороге стояла мать. С мокрым чемоданчиком в руках.
– Захар!
– Она обхватила его шею сухонькими, но еще крепкими руками.
Мокрая косынка щекотала его щеки. Он вдруг почувствовал облегчение рядом родной, близкий человек.
– Мама! Неужели ты?
– Он расцеловал ее лицо, все в капельках дождя. Это точно был дождь - мать не любила плакать.
– Твоих не разбудим?
– тихо спросила она, когда Захар Петрович, притворив входную дверь, стал помогать ей снимать плащ.
– Проходи, - не ответил он на вопрос.
– Что же ты без телеграммы, без звонка?
– Не знаю.
– Она долго и тревожно смотрела прямо ему в глаза. Захарушка, милый, что-то у меня сердце болит за тебя.
– Она положила руку на левую сторону груди.
– Вот уже несколько дней все из рук валится... А вчера не выдержала, бросила свое хозяйство
Он обнял ее за плечи, повел в комнату.
О своих неприятностях Захар Петрович матери ничего не писал. Ни полслова.
* * *
Далеко от Зорянска, в Южноморске, в кабинете директора сувенирной фабрики Зарембы проходило совещание.
Фадей Борисович начал его торжественней обычного.
– Товарищи, собрал я вас, можно сказать, по очень приятному поводу. Вышестоящие инстанции решили, что коллектив нашего предприятия заслужил того, чтобы о нем рассказали по нашему областному телевидению. Будут снимать фильм.
Заремба поправил галстук и, оглядев присутствующих, спросил:
– А ведь наши рабочие действительно заслужили это, не так ли?
– И, не дожидаясь ответа, сказал: - Так! Именно! Мы с вами, если можно так выразиться, только мозг. Даем направление. Но, сказать по чести, товары для народа творятся руками простых тружеников фабрики. Им и хвала. Им и спасибо.
Тихо шумел кондиционер, в комнате стояла тишина. Даже фикус, стоявший в углу, казалось, прислушивался к словам директора.
– А теперь разрешите представить вам Флору Юрьевну Баринову. Заремба указал на девушку в ослепительно белой кепочке с крошечным козырьком, очень мило сдвинутой набок, в шелковой блузке и синих атласных брючках, присобранных на щиколотках. На ногах у нее были кроссовки, в руках - блокнот и шариковая авторучка. Через плечо висел фотоаппарат.
Баринова чуть приподнялась со стула.
– Представитель областной телевизионной студии, - продолжал Фадей Борисович.
– А это наш главный специалист - Герман Васильевич Боржанский...
Лет пятидесяти пяти, с крупной головой, рыжей бородой и потухшей трубкой в зубах, Боржанский, не вставая с места, чуть улыбнулся и поправил:
– Главный художник.
– А дело у нас какое? Художественное, - заметил директор.
Баринова что-то чиркнула в блокноте.
– Начальник специального экспериментального цеха, мы это подразделение обычно называем СЭЦ, для краткости, - объяснил Заремба, Евгений Иванович Анегин. Лихой казак и прекрасный организатор производства...
Начальник цеха, с которым в свой приезд беседовала Гранская, поднялся и вежливо поклонился.
– Вот это да!
– восторженно вырвалось у девушки.
– Просто превосходно! Онегин, Пушкин, творчество! Представляете, как это можно будет обыграть?!
Начальник СЭЦ пробасил:
– Только не Онегин, а Анегин.
– Все равно, - сказала Баринова, и ее авторучка забегала по бумаге. Зритель сразу запомнит... Первая находка!
– Завтра вы сможете сами познакомиться с другими нашими командирами производства, - повернулся к девушке Заремба.
– Вы просили меня об этом, не так ли?